Святой Апостол Андрей Первозванный www.diveevo.ru
 
Православный Форум
Спаситель Нужна ваша помощь Святой Апостол Иоанн Богослов покровитель Интернета "Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас." Ин.15:12
Писание | Основной | Дополнительный | О Форуме | Для участников | Мониторинг | Разное | Поиск | Помогите (SOS!) | Открыть тему | Регистрация | Правила Форума | Фотогалерея Форума
Форум / Культура и искусство / Рождественская сказка Ваша помощь
| Включить фильтр | Новые снизу | В блокнот | Вся тема | Дерево | Оценить | Кто голосовал | В теме | Кто читал | Найти на странице | Подписаться |
Рождественская сказка
Александр Никулин

православный христианин
Тема: #51630    05.01.06 04:21    Просмотров: 3273 [40]

Сообщений: 7    Оценка: 0.00   
Не показывать | Исправить | Ответить

Благая Весть
Слушайте хорошо озвученный рассказ Ивана Шмелёва "Рождество в Москве". http://www.tvspas.ru/www/_radio/efir/20060104%2022-00.mp3 (всего 16Кбит/сек) и читайте!
(http://www.orth.narod.ru/articles/kumov/5.htm - полностью)
ДВА РОЖДЕСТВА
Рассказ
...И вспомнилось ему, что завтра Рождество, и на душе сразу закопошилось что-то мягкое и теплое, точно туда прилетели из далеких садов сказочные птицы. И ничего иного — теплого, ласкающего, материнского — не мог он сказать Ивану Григорьевичу, кроме этого маленького известия, что завтра — Христово Рождество.

Вы говорите: гадкая, скверная жизнь. Но и пусть она гадкая, скверная. Но праздника пачкать ею не надо. Он — большой, светлый праздник. Христос родился! А вы смешиваете его с грязью. Балы, маскарады! Но ведь ваша воля выловить из всего праздника только балы, маскарады... Скучная жизнь! Но как же ей быть веселой и счастливой, когда вы от самого большого, от самого прекрасного берете только самое маленькое... Балы, маскарады! На том месте, где родился Христос, только балы и маскарады? А где же нутро праздника, смысл его, блистание?.. Так и вся наша жизнь. Позабыли мы, что есть в мире хорошее, великое, неисчерпаемое, забрали для себя только маленькое, бедное, мелкое, и оттого — там, где шумели бы вершинами пышные дубы, и серебрились березы, и журчали, как песни, источники, там — только пустошь со скучным ковылем и низким обломанным кустарником...
— Было это давно... Римский император Тиверий Август приказал произвести всеобщую перепись...
Старик говорил о том, что было рассказано в Евангелии. И пред смутным, сухим, как воспаленный взор больного, сознанием Ивана Григорьевича проходили ясли, пещера, Богоматерь, Иосиф, Младенец, — проходили, окутанные в нежный таинственный полумрак, проходили святые, полные простоты и глубокого, как самая дальняя звезда на небе, смысла... Они наполняли душу смутным тревожным беспокойным аккордом, смутным и тревожным, как надвигающееся недалекое счастье. Они вторгались в душу — наивные и святые, и душа расширялась и была подобна вселенной — со звездами, морями и пустынями. В ней запевали ангелы, запевали свои далекие неземные песни, загорались редкие неведомые звезды, и чудилось: все готовится к тайне. Перед взорами уже мерцала неясно, будто освещенная волшебными лампадами, эта тайна: пещера и в ней ясли с Младенцем...

Ты родился, но к жизни не подошел, а прожил где-то сбоку ее, где-то в том небытии, в котором был до рождения... А ведь есть же на свете жизнь — яркая, милая, полная цветов и благоухания, та прекрасная таинственная жизнь, как сияние звезд в глубокой бездне ночи, о которой пишут немногие людские избранники — поэты, ученые, художники, и по которой так глубоко, до слез, тоскует душа? Наверно, есть. Но мы — маленькие, обыденные люди, мы не захватываем ее своими силами, и она проходит мимо нас — со своими огнями, цветами, радостями. Наверно в той жизни есть бессмертие, есть Бог — Великий, Глубокий, Вечный... Есть ангелы с золотыми крылышками, есть чудеса... А я вот живу без Бога, без бессмертия, без ангелов с золотыми крылышками. Говорю: не верю. А сердце так бьется и мучится... и чувствую: по Богу, по бессмертию, по ангелам бьется оно!.. И ходишь в жизни, как Адам, выгнанный за порог рая. Жизнь — тяжелая, однообразная, скучная, как осенняя дорога, — и с тупым чувством ждешь, когда она кончится... И только временами затоскуешь, что так не надо бы жить, что есть иная жизнь, что к ней надо бы идти...
И так, как жил он, наверно жили все люди.

(…) Зазвонили к утрени в глубокую полночь, часа в два. Иван Григорьевич и Корнил Степанович, спавшие не раздеваясь, встали, умылись и вышли на двор. Было морозно и светло. Пахло дымком и скоромною снедью. По всему поселку мерцали огоньки, и от них по улицам тянулись желтоватые веселые полоски... Где-то лаяла собака — совсем на краю села, у степи.
Они пошли по единственной улице села, направляясь к тому месту, где звонили. И как-то совсем неожиданно, будто выросшая вдруг из земли, поднялась пред ними сельская церковь. Небольшая, старая, окрашенная в темно-красный цвет и поэтому похожая на бархатную, она была щедро осыпана блестящими, как алмаз, снежинками. Вся верхушка ее горела, как диадема, и маленький крест — на вершине ее, казалось, был облит светлыми прозрачными слезками... Эта маленькая, бархатная церковь звонила — тонкими короткими звонами, частыми и веселыми. Нарядная, умывшаяся, приукрасившаяся, она изливала земле свою радость и приглашала всех в свои узенькие низкие двери...
Они вошли и стали на "местечке", около стены. Служба уже началась... Иван Григорьевич посмотрел кругом, и что-то далекое-далекое, ясное, как детство, всплыло в его сознании. Давно уж он не был в церкви! И давно не видел этих кротких добрых святых, нарисованных на стенах этого таинственного алтаря, закрытого и занавешенного синей завесой, не слышал этих простых наивных детских слов молитвосло-вий... Ему захотелось вспомнить, как он чувствовал себя в детстве, когда бывал в церкви. Но вспомнить не мог, потому что память засорилась скучными мелочами жизни и почти ничего не сохранила от детства — наивного, детского и счастливого. И он оставил попытки вспомнить детство и старался весь отдаться тому, что происходило в церкви...
В церкви пели. Дьячок и еще два подростка, сплетаясь вместе высокими, тонкими, как скрипка, голосами, пели о том, что в далеком Вифлееме родился Христос. Пели высоко и напряженно, и в своем простом напеве хотели поведать эту весть всему миру. Ярко горели огни, густой дым фимиама стлался по церкви, кротко смотрели святые, нарисованные на стенах. И, как кружево, сплетались песни о далеком иудейском городе, о пещере, о яслях. Сплетались — яркие и прозрачные, и покрывали собой всю церковь и всех молящихся. И казалось, церковь и молящиеся пахли далеким Рождеством...
— Как хорошо в церкви! — подумал Иван Григорьевич.
Ему вспомнилась его жизнь — без огней, без далей, тусклая, как осенняя ночь. Была она одинокая и холодная, без молитв, без слез, без тихо теплящейся у иконы лампадки. И так захотелось поплакать и помолиться...
— Как хорошо в церкви! — опять подумал он.
Была здесь, в маленькой убогой церквочке, ласковость и нежность, и неведомая теплота, и неведомая тихая поэзия, какой нигде никогда не было в жизни... Точно колыбельная песенка висла здесь в воздухе, и под ее ласку, под ее тихие нежные напевы хотелось забыться — в тихом ясном счастье... Были здесь порывы в даль беспредельную, звездную даль, такую необъятную, что захватывало дух, становилось жутко и приятно. В эту даль — таинственную, как ночные звезды, ушли многие из тех лиц, что нарисованы на стенах. И там преобразились, и блеснули оттуда земле — белоснежные и лучезарные, как звезды... Было здесь величие и святость, стоявшее, как облако над маленьким престолом, скрытым от взора синей завесою, и чудилось: там покоятся великие силы — беспредельно могучие, чудодейственные, от которых все росло, и крепло, и ширилось, и, как весною, из ничего вырастали там под таинственным солнцем пышные благоуханные цветы... Была здесь особая атмосфера — золотистая и прозрачная, в которой летали маленькие ангелы — с добрыми печальными глазами, тянулись иные миры — без воздыханий и слез, поднимался высоко вверху необъятный белоснежный престол, осыпанный розами, — престол Вседержителя Бога...
И из всего этого складывалась особая жизнь — непохожая на обыкновенную, будничную, и такая прекрасная... Иван Григорьевич не совсем ясно понимал ее. Он чувствовал себя в положении путешественника, заехавшего в чужую сторону — без знания местного языка. Он внимательно и страстно вглядывался в явления этой новой жизни и старался понять, что они означают... И вот он чувствовал, что порой душа его мятется, как пред грозой. И почему-то в это время память выносила из глубины души картину старого сада, ночи и человека, упавшего на земле — в глубокой тоске и томлении... Порой она успокаивалась и забывалась в тихом, как летний закат, настроении... Порой окрылялась и — смелая — летела в даль, к вечным звездам, и там тихо носилась, опустив крылья, и приникала очами к таинственной вечной звездной красоте...
Иван Григорьевич вышел из церкви слегка возбужденный и радостный, словно он выпил дорогого тонкого душистого вина...
Напившись чаю, путники поехали дальше — на железнодорожную станцию...
III
Прошел год... Иван Григорьевич жил в городе и — среди городских жителей — опять скучал и тосковал. То, что блеснуло ему в бледной поселковой церкви, было уже заслонено скучными и пошлыми явлениями жизни. Каждый день утром он уходил в свой департамент и возвращался оттуда вечером — нервный, сухой, утомленный. Дома пахло щами и жареной капустой, было грязно и темно. Хозяйка жаловалась ему на дороговизну теперешней жизни и вздыхала о старине, когда все было дешевле. И было ясно, что больше она ничего не желает для себя, кроме старинной дешевой жизни. Вечером заходили приятели и далеко за полночь играли в карты. И когда он ложился спать — истомленный и неудовлетворенный, вся жизнь казалась ему скучной и тяжелой...
Но бывали моменты — редкие и пугливые, как дикая птица, когда в душе звучал неясно, как дальний звон, аккорд поселковой церкви. Он звучал нежно и далеко, и в нем были золотистые дали, ласка и прекрасные вечерние звезды... И тогда казалось, что то, что было в маленькой церкви, было сном — редким и ясным, от которого осталось только воспоминание... И хотелось опять заснуть и увидеть во сне золотистые дали, престол, усыпанный розами, прекрасные вечерние звезды...
Опять подходили Святки... Как-то дня за два до праздника Иван Григорьевич вернулся со службы, собрал маленький чемодан и уехал на вокзал. В далекий поселок, где стояла бархатная убогая церковь, он ехал за тем, что казалось ему сном...
Он приехал в поселок вечером, под самый праздник. По селу горели огни, лаяли собаки и пахло скоромным. Иван Григорьевич заехал опять на тот постоялый двор, где остановился в прошлый раз.
Опять маленькая комнатка — с геранью, лампадкой, фотографиями на стенах. Опять хозяйка — со спокойными большими глазами — вошла в комнату и затопила печь. Но было во всей комнате уже что-то другое, словно не то, чего ожидал он. И это неприятно поразило его и, как предчувствие, ему показалось, что он напрасно ехал в далекий поселок, что это смешно и, конечно, безрезультатно. В другой комнате мать бранила сынишку за то, что он не нарубил дров, и эта ругань была злая, словно ребенок совершил большой проступок. А Иван Григорьевич думал, что здесь покой и маленькое тихое счастье!..
После чая он велел разбудить себя к утрени и заснул. Спал он крепко, укрывшись шубой. Когда его будили, он долго не отзывался, наконец встал, умылся и пошел в церковь, когда на колокольне уже отзвонили. Он не мог протолкаться в церковь и стоял на паперти, в густой толпе мужиков. Но здесь было холодно, слабо доносилось пение, и было оно деревянное... неприятное... Иван Григорьевич постоял немного, подождал чего-то и, убедившись, что этого чего-то — нет, медленно пошел из церкви...
И когда пришел на постоялый двор, в маленькую комнату — с геранью и лампадкою, сел на стул и — замер.
Никогда еще в его сознании не мелькала так ясно мысль, что жить — незачем. Он лелеял, длинный целый год он лелеял мысль о том, что в этом маленьком поселке он опять найдет счастье... И вот, когда приехал сюда, понял, что эта мечта была иллюзия... Ангелы улетели, золотистые дали потускли, словно запорошенные снегом, — прекрасные вечерние звезды погасли...
Все говорило ему: нужно умереть...
...И когда ему представилась эта его безысходная тупая покорность смерти, ему вдруг стало жутко и страшно. Один — как столб в пустыне, один во всем мире!.. И стало ему жаль самого себя, и заплакал он... Весь высохший в своем департаменте, издерганный, больной — он плакал...
О своей судьбе, которая вышла так неудачно, о жизни, которая затерла его, смяла и обесславила, плакал он в маленькой комнатке — с геранью и лампадкою. О иной прекрасной жизни, которая есть где-то далеко-далеко, о золотистых далях, поросших цветами, о белых ангелах, о вечерних прекрасных звездах плакал он... И чувствовал, что встала из своего бессилия, из своего унижения его душа и вся протестует, вся тоскует по иной лучшей жизни. И если бы дали ему в то мгновение арфу, он спел бы на ней редкую чудесную песню. О грязи и скуке жизни, о счастье, могучем и ясном пела бы она, вдохновенная и чуткая, и, внимая ей, в маленькой комнатке с геранью и лампадкою распустились бы синие весенние цветы, как первая улыбка надвигающегося счастья...
Он плакал долго и, утомленный, разбитый, заснул, сидя на стуле. И во сне увидел то, о чем когда-то в этой комнатке рассказывал старик-учитель...
Пещера. Ясли глубокие, полные соломы. И в них — Христос. Он протягивал к Ивану Григорьевичу Свои маленькие детские ручки и улыбался, ясный и милый, как солнце... А Иван Григорьевич смотрел на Него и видел вдали терновый венок, поругания, крест. И оттого что он видел будущее этого маленького ясного Ребенка, глубокая жалость охватила его, и он во сне тихо заплакал... Нежная любовь вспыхнула у него к лежащему в яслях Малютке, он наклонился, поцеловал Его ручки и проснулся.
Он спал всего несколько минут, потому что щеки его были еще мокры от слез. Но какой странный сон! И, главное, от этого сна что-то осталось у него глубоко на сердце, что-то теплое. Словно там развели костер, и он, озябший, одинокий, грелся у него...
Он лежал и думал.
И чем дальше он думал, тем яснее и яснее открывалось ему то, чего он не мог понять раньше. Золотистые дали, белые ангелы, престол, осыпанный розами, вечерние прекрасные звезды — были не сон, а действительность. Где-то далеко-далеко, в неведомом чудном краю, сплелись они в лазурное царство. И оттуда мерцали — далекие, прекрасные, как сон, и иногда от-свечивались, как отблеск, на маленькой скучной земле. Художники, поэты, композиторы — это отражение далекого лазурного царства. И поэтому, когда они чертили, писали, пели, в их вдохновенных созданиях расстилались золотистые дали, мерцали звезды, колыхался воздушный престол Великого Бога, усыпанный розами. Поэтому, когда люди читали, смотрели, слушали эти произведения, в них загоралась глубокая горючая тоска по иной жизни, и им казалось, что когда-то они уже были в тех далеких краях, и опять хотят, страстно хотят успокоиться и забыться в их сказочных сенях...
Там была жизнь — тонкая, как струна, яркая, как солнце, глубокая, как море. Любовь, красота и святость сплетались там вместе и, казалось, там были протянуты струны, золотые и звонкие, и они вечно пели бесконечно прекрасную, сладкую песню — песню любви, красоты и святости...
И оттуда, из далеких прекрасных краев, на землю, маленькую и бедную, упало, как жемчужина, Рождество. Упало бессмертное, таинственное, прекрасное, говорившее среди снегов о весне, цветах и Воскресении...
Тихой ночью совершилось оно в убогой пещере, а маленький городок в то время спал, как всегда. И весь мир не знал, какой аккорд неожиданно прозвучал над бедной землей. Далекое лазурное царство в то время близко приблизилось к земле и, как предвестие, тихую ночь наполнили ангелы с золотыми крылами, и далекая песня — песнь любви, красоты и святости — в первый раз прозвучала в воздухе...
В мир шло счастье.
Но маленький городок беззаботно спал, и, вместе с ним, спал весь мир. Только из далекой Халдеи спешили волхвы в иудейскую страну, где, как пышный упругий бутон, назревало чудо...
Мир спал.
И чудо совершилось: в убогой пещере родился Христос. Как в сказке промерцали пред миром — в таинственном видении — Преображение, Голгофа, Воскресение...
Мир спал.
А песня, чудесная, золотая, бессмертная песня уже росла и крепла. Тонкие струны протягивались от края и до края земли и пели.
О любви, красоте, святости пели они...
Но мир спал. Скучный, сонный, грязный — он дремал, не замечая песен и золотистых далей, как в ту далекую Рождественскую ночь.
И только немногие, как волхвы из Халдеи, прислушивались к песне и — послушные ей — шли в безбрежную синюю даль, где мерцали звезды и стлались золотистые дали...
Путь их труден. Гефсиманская тоска терзает их сердце. И в этой тоске — так хочется молиться о смерти, о вечном покое...
Но — пусть ободрятся идущие! Еще немного — и иная, прекрасная жизнь блеснет им своею красотою. Еще немного — и они успокоятся в ее тихих таинственных объятиях...
Пусть ободрятся идущие! Разве не сладка эта песня, поющая про иные края?
Разве не золотятся вдали широкие, как весенние степи, просторы, не летают белые ангелы, не колышется усыпанный розами престол Вседержителя Бога?
Пусть ободрятся идущие! Пусть поднимаются — выше и выше.
Выше — к самым звездам!




Рождественская сказка
(из народного фольклора)
Как повествуется в одной знаменитой древней легенде, некогда в прекрасных рощах Ливана родились три кедра. Кедры, как всем известно, растут очень-очень медленно, так что наши три дерева провели целые века в раздумьях о жизни и смерти, о природе и человечестве.

Они видели, как на землю Ливана прибыли посланники царя Соломона и как затем, в битвах с ассирийцами, земля эта омылась кровью. Они видели лицом к лицу заклятых врагов – Иезавель и пророка Илию. При них был изобретен алфавит; они дивились, глядя, как мимо проходят караваны, груженные красочными тканями.

И в один прекрасный день кедры решили поговорить о будущем.

- После всего, что мне довелось повидать, - сказал первый, - я хотел бы превратиться в трон, на котором будет восседать самый могущественный царь на земле.

- А я хотел бы стать частью чего-то такого, что на веки вечные преобразит Зло в Добро, - сказал второй.

- А что до меня, - сказал третий, - то я желал бы, чтобы люди, глядя на меня, всякий раз вспоминали о Боге.

Прошли годы и годы, и вот, наконец, в лесу появились дровосеки. Они срубили кедры и распилили.

У каждого кедра было свое заветное желание, но реальность никогда не спрашивает, о чем мы мечтаем. Первый кедр стал хлевом, а из остатков его древесины соорудили ясли. Из второго дерева сделали грубый деревенский стол, который позже продали торговцу мебелью.

Бревна от третьего дерева продать неудалось. Их распилили на доски и оставили храниться на складе в большом городе.

Горько сетовали три кедра: «Наша древесина была так хороша! Но никто не нашел ей достойного применения».

Время шло, и вот однажды, звездной ночью, некая супружеская пара, не нашедшая себе крова, решила переночевать в хлеву, построенном из древесины первого кедра. Жена была на сносях. Той ночью она родила сына и положила его в ясли, на мягкое сено.

И в тот же миг первый кедр понял, что мечта его сбылась: он послужил опорой величайшему Царю Земли.

Несколько лет спустя в одном скромном деревенском доме люди сели за стол, сделанный из древесины второго кедра. Прежде чем они принялись за еду, один из них произнес несколько слов над хлебом и вином, стоявшими на столе.

И тут второй кедр понял, что в этот самый миг он послужил опорой не только чаше с вином и блюду с хлебом, но и союзу между Человеком и Божеством.

На следующий день из двух досок третьего дерева сколотили крест. Через несколько часов привели израненного человека и прибили его к кресту гвоздями. Третий кедр ужаснулся своей участи и принялся проклинать жестокую судьбу.

Но не прошло и трех дней, как он понял уготованную ему долю: человек, висевший на кресте, стал Светочем Мира. Крест, сколоченный из древесины этого кедра, превратился из орудия пытки в символ торжества.

Так исполнилась судьба трех ливанских кедров: как это всегда бывает с мечтами, мечты их сбылись, но совсем иначе, чем они себе представляли.
***

( Иван Шмелёв. "Рождество в Москве". http://www.chmeleff.nm.ru/biblioteka/rogdestwo_w_moskwe.htm - полностью)

(…) Млеком и медом течет великая русская река...

Вот и канун Рождества – Сочельник. В палево-дымном небе, зеленовато-бледно, проступают рождественские звезды. Вы не знаете этих звезд российских: они поют. Сердцем можно услышать, только: поют – и славят. Синий бархат затягивает небо, на нем – звездный, хрустальный свет. Где же, Вифлеемская?.. Вот она: над Храмом Христа Спасителя. Золотой купол Исполина мерцает смутно. Бархатный, мягкий гул дивных колоколов его плавает над Москвой вечерней, рождественской. О, этот звон морозный... можно ли забыть его?!.. Звон-чудо, звон-виденье. Мелкая суета дней гаснет. Вот воспоют сейчас мощные голоса Собора, ликуя, Всепобедно.

"С на-ми Бог!.."

Священной радостью, гордостью ликованья, переполняются все сердца,

"Разумейте, язы-и-и-цы-ы...
и пок-ко-ряй – теся...
Я-ко... с на-а-а-а – ми Бог!"

Боже мой, плакать хочется... нет, не с нами. Нет Исполина-Храма... и Бог не с нами. Бог отошел от нас.

Не спорьте! Бог отошел. Мы каемся.

Звезды поют и славят. Светят пустому месту, испепеленному. Где оно, счастье наше?.. Бог поругаем не бывает. Не спорьте, я видел, знаю. Кротость и покаяние – да будут.

И срок придет:

Воздвигнет русский народ, искупивший грехи свои, новый чудесный Храм – Храм Христа и Спасителя, величественней и краше, и ближе сердцу... и на светлых стенах его, возродившийся русский гений расскажет миру о тяжком русском грехе, о русском страдании и покаянии... о русском бездонном горе, о русском освобождении из тьмы... – святую правду. И снова тогда услышат пение звезд и благовест. И, вскриком души свободной в вере и уповании, воскричат:

"С нами Бог!.."

Декабрь, 1942-1945

Париж


Александр Никулин

православный христианин

Тема: #51630
Сообщение: #1778547
07.01.06 08:52
Ответ на #1778462 | Александр Никулин православный христианинНе показывать | Удалить | Исправить |Ответить

1234

Александр Никулин

православный христианин

Тема: #51630
Сообщение: #1778523
07.01.06 07:12
Ответ на #1778462 | Александр Никулин православный христианинНе показывать | Удалить | Исправить |Ответить

Ф.М.Достоевский: Мальчик у Христа на елке

Из "Дневника писателя", 1876 г. Январь.



--------------------------------------------------------------------------------

...я романист, и, кажется, одну "историю" сам сочинил. Почему я пишу: "кажется", ведь я сам знаю наверно, что сочинил, но мне всё мерещится, что это где-то и когда-то случилось, именно это случилось как раз накануне Рождества, в каком-то огромном городе и в ужасный мороз.

Мерещится мне, был в подвале мальчик, но ещё очень маленький, лет шести или даже менее. Этот мальчик проснулся утром в сыром и холодном подвале. Одет он был в какой-то халатик и дрожал. Дыхание его вылетало белым паром, и он, сидя в углу на сундуке, от скуки нарочно пускал этот пар изо рта и забавлялся, смотря, как он вылетает. Но ему очень хотелось кушать. Он несколько раз с утра подходил к нарам, где на тонкой, как блин, подстилке и на каком-то узле под головой вместо подушки лежала больная мать его. Как она здесь очутилась? Должно быть, приехала со своим мальчиком из чужого города и вдруг захворала. Хозяйку углов захватили ещё два дня тому в полицию; жильцы разбрелись, дело праздничное, а оставшийся один халатник уже целые сутки лежал мертво пьяный, не дождавшись и праздника. В другом углу комнаты стонала от ревматизма какая-то восьмидесятилетняя старушонка, жившая когда-то и где-то в няньках, а теперь помиравшая одиноко, охая, брюзжа и ворча на мальчика, так что он уже стал бояться подходить к её углу близко. Напиться-то он где-то достал в сенях, но корочки нигде не нашел и раз в десятый уже подходил разбудить свою маму. Жутко стало ему наконец в темноте: давно уже начался вечер, а огня не зажигали. Ощупав лицо мамы, он подивился, что она совсем не двигается и стала такая же холодная, как стена. "Очень уж здесь холодно", - подумал он, постоял немного, бессознательно забыв свою руку на плече покойницы, потом дохнул на свои пальчики, чтоб отогреть их, и вдруг нашарив на нарах свой картузишко, потихоньку, ощупью, пошёл из подвала. Он еще бы и раньше пошел, да всё боялся вверху, на лестнице, большой собаки, которая выла весь день у соседских дверей. Но собаки уже не было, и он вдруг вышел на улицу.

- Господи, какой город! Никогда еще он не видал ничего такого. Там, откуда он приехал, по ночам такой черный мрак, один фонарь на всю улицу. Деревянные низенькие домишки запираются ставнями; на улице, чуть смеркнется - никого, все затворяются по домам, и только завывают целые стаи собак, сотни и тысячи их, воют и лают всю ночь. Но там было зато так тепло и ему давали кушать, а здесь - Господи, кабы покушать! И какой здесь стук и гром, какой свет и люди, лошади и кареты, и мороз, мороз! Мерзлый пар валит от загнанных лошадей, из жарко дышащих морд их; сквозь рыхлый снег звенят об камни подковы, и все так толкаются, и, Господи, так хочется поесть, хоть бы кусочек какой-нибудь, и так больно стало вдруг пальчикам. Мимо прошел блюститель порядка и отвернулся, чтоб не заметить мальчика.

Вот и опять улица, - ох какая широкая! Вот здесь так раздавят наверно; как они все кричат, бегут и едут, а свету-то, свету-то! А это что? Ух, какое большое стекло, а за стеклом комната, а в комнате дерево до потолка; это ёлка, а на ёлке сколько огней, сколько золотых бумажек и яблоков, а кругом тут же куколки, маленькие лошадки; а по комнате бегают дети, нарядные, чистенькие, смеются и играют, и едят, и пьют что-то. Вот эта девочка начала с мальчиком танцевать, какая хорошенькая девочка! Вот и музыка, сквозь стекло слышно. Глядит мальчик, дивится, уж и смеется, а у него болят уже пальчики и на ножках, а на руках стали совсем красные, уж не сгибаются и больно пошевелить. И вдруг вспомнил мальчик про то, что у него так болят пальчики, заплакал и побежал дальше, и вот опять видит он сквозь другое стекло комнату, опять там деревья, но на столах пироги, всякие - миндальные, красные, желтые, и сидят там четыре богатые барыни, а кто придёт, они тому дают пироги, а отворяется дверь поминутно, входит к ним с улицы много господ. Подкрался мальчик, отворил вдруг дверь и вошел. Ух, как на него закричали и замахали! Одна барыня подошла поскорее и сунула ему в руку копеечку, а сама отворила ему дверь на улицу. Как он испугался! А копеечка тут же выкатилась и зазвенела по ступенькам: не мог он согнуть свои красные пальчики и придержать ее. Выбежал мальчик и пошел поскорей-поскорей, а куда, сам не знает. Хочется ему опять заплакать, да уж боится, и бежит, бежит и на ручки дует. И тоска берет его, потому что стало ему вдруг так одиноко и жутко, и вдруг, Господи! Да что ж это опять такое? Стоят люди толпой и дивятся; на окне за стеклом три куклы, маленькие, разодетые в красные и зеленые платьица и совсем-совсем как живые! Какой-то старичок сидит и будто бы играет на большой скрипке, два других стоят тут же и играют на маленьких скрипочках, и в такт качают головками, и друг на друга смотрят, и губы у них шевелятся, говорят, совсем говорят, - только вот из-за стекла не слышно. И подумал сперва мальчик, что они живые, а как догадался совсем, что это куколки, - вдруг рассмеялся. Никогда он не видал таких куколок и не знал, что такие есть! И плакать-то ему хочется, но так смешно-смешно на куколок. Вдруг ему почудилось, что сзади его кто-то схватил за халатик: большой злой мальчик стоял подле и вдруг треснул его по голове, сорвал картуз, а сам снизу поддал ему ножкой. Покатился мальчик наземь, тут закричали, обомлел он, вскочил и бежать-бежать, и вдруг забежал сам не знает куда, в подворотню, на чужой двор, - и присел за дровами: "Тут не сыщут, да и темно".

Присел он и скорчился, а сам отдышаться не может от страху и вдруг, совсем вдруг, стало так ему хорошо: ручки и ножки вдруг перестали болеть и стало так тепло, так тепло, как на печке; вот он весь вздрогнул: ах, да ведь он было заснул! Как хорошо тут заснуть: "Посижу здесь л пойду опять посмотреть на куколок, - подумал мальчик и усмехнулся, вспомнив про них, - совсем как живые!" И вдруг ему послышалось, что над ним запела его мама песенку. - Мама, я сплю, ах, как тут спать хорошо!

- Пойдем ко мне на елку, мальчик, - прошептал над ним вдруг тихий голос. Он подумал было, что это всё его мама, но нет, не она; кто же это его позвал, он не видит, но кто-то нагнулся над ним и обнял его в темноте, а он протянул ему руку и... и вдруг, - о, какой свет! О, какая ёлка! Да и не ёлка это, он и не видал еще таких деревьев! Где это он теперь: всё блестит, всё сияет и кругом всё куколки, - но нет, это всё мальчики и девочки, только такие светлые, все они кружатся около него, летают, все они целуют его, берут его, несут с собою, да и сам он летит, и видит он: смотрит его мама и смеется на него радостно.

- Мама! Мама! Ах, как хорошо тут, мама! - кричит ей мальчик, и опять целуется с детьми, и хочется ему рассказать им поскорее про тех куколок за стеклом. - Кто вы, мальчики? Кто вы, девочки? - спрашивает он, смеясь и любя их.

- Это Христова ёлка, - отвечают они ему. - У Христа всегда в этот день ёлка для маленьких деточек, у которых там нет своей ёлки... - И узнал он, что мальчики эти и девочки все были всё такие же, как он, дети, но одни замерзли еще в своих корзинах, в которых их подкинули на лестницы к дверям петербургских чиновников, другие задохлись у чухонок, от воспитательного дома на прокормлении, третьи умерли у иссохшей груди своих матерей (во время самарского голода), четвертые задохлись в вагонах третьего класса от смраду, и все-то они теперь здесь, все они теперь как ангелы, все у Христа, и он сам посреди их, и простирает к ним руки, и благословляет их и их грешных матерей... А матери этих детей все стоят тут же, в сторонке, и плачут; каждая узнаёт своего мальчика или девочку, а они подлетают к ним и целуют их, утирают им слезы своими ручками и упрашивают их не плакать, потому что им здесь так хорошо... А внизу, наутро, дворники нашли маленький трупик забежавшего и замерзшего за дровами мальчика; разыскали и его маму... Та умерла ещё прежде его; оба свиделись у Господа Бога на Небе.

И зачем же я сочинил такую историю, так не идущую в обыкновенный разумный дневник, да еще писателя? А ещё обещал рассказы преимущественно о событиях действительных! Но вот в том-то и дело, мне всё кажется и мерещится, что всё это могло случиться действительно, - то есть то, что происходило в подвале и за дровами, а там об ёлке у Христа - уж и не знаю, как вам сказать, могло ли оно случиться или нет? На то я и романист, чтоб выдумывать.


Александр Никулин

православный христианин

Тема: #51630
Сообщение: #1778522
07.01.06 07:10
Ответ на #1778462 | Александр Никулин православный христианинНе показывать | Удалить | Исправить |Ответить

123

Александр Никулин

православный христианин

Тема: #51630
Сообщение: #1778462
07.01.06 04:26
Ответ на #1775423 | Алёна Ш. православный христианинНе показывать | Удалить | Исправить |Ответить

1883


Примечания

Прототипом героя рассказа стал амгинский крестьянин Захар Цыкунов, в
избе которого жил ссыльный Короленко.
В черновой редакции рассказ имел прозаическое завершение: Макар
просыпался и обращался к попу и дьячку с просьбой объяснить ему его сон. В
последующих изданиях рассказа Короленко не раз перерабатывал финальную
сцену. Оставив в конце рассказа недоговоренность, писатель стремился усилить
обобщающий смысл образа Макара и его судьбы.

Торбаса - мягкие оленьи сапоги.
Алас - лесная лужайка.
Руга - плата деньгами, хлебом и припасами попу от прихожан.
Треба - богослужебный обряд.
Крин сельный - полевая лилия.


Александр Никулин

православный христианин

Тема: #51630
Сообщение: #1778461
07.01.06 04:26
Ответ на #1775423 | Алёна Ш. православный христианинНе показывать | Удалить | Исправить |Ответить

Они как будто поднимались все выше. Звезды становились все больше и
ярче. Потом из-за гребня возвышенности, на которую они поднялись, показался
краешек давно закатившейся луны. Она как будто торопилась уйти, но Макар с
попиком ее нагоняли. Наконец она вновь стала подыматься над горизонтом. Они
пошли по ровному, сильно приподнятому месту.
Теперь стало светло - гораздо светлее, чем при начале ночи. Это
происходило, конечно, оттого, что они были гораздо ближе к звездам. Звезды,
величиною каждая с яблоко, так и сверкали, а луна, точно дно большой золотой
бочки, сияла, как солнце, освещая равнину от края и до края.
На равнине совершенно явственно виднелась каждая снежинка. По ней
пролегало множество дорог, и все они сходились к одному месту на востоке. По
дорогам шли и ехали люди в разных одеждах и разного вида.
Вдруг Макар, внимательно всматривавшийся в одного всадника, свернул с
дороги и побежал за ним.
- Постой, постой! - кричал попик, но Макар даже не слышал. Он узнал
знакомого татарина, который шесть лет назад увел у него пегого коня, а пять
лет назад скончался. Теперь татарин ехал на том же пегом коне. Конь так и
взвивался. Из-под копыт его летели целые тучи снежной пыли, сверкавшей
разноцветными переливами звездных лучей. Макар удивился при виде этой
бешеной скачки, как мог он, пеший, так легко догнать конного татарина.
Впрочем, завидев Макара в нескольких шагах, татарин с большою готовностью
остановился. Макар запальчиво напал на него.
- Пойдем к старосте, - кричал он, - это мой конь. Правое ухо у него
разрезано... Смотри, какой ловкий!.. Едет на чужом коне, а хозяин идет
пешком, точно нищий.
- Постой! - сказал на это татарин. - Не надо к старосте. Твой конь,
говоришь?.. Ну, и бери его! Проклятая животина! Пятый год еду на ней, и все
как будто ни с места... Пешие люди то и дело обгоняют меня; хорошему
татарину даже стыдно.
И он занес ногу, чтобы сойти с седла, но в это время запыхавшийся попик
подбежал к ним и схватил Макара за руку.
- Несчастный! - вскричал он. - Что ты делаешь? Разве не видишь, что
татарин хочет тебя обмануть?
- Конечно, обманывает, - вскричал Макар, размахивая руками, - конь был
хороший, настоящая хозяйская лошадь... Мне давали за нее сорок рублей еще по
третьей траве... Не-ет, брат! Если ты испортил коня, я его зарежу на мясо, а
ты заплатишь мне чистыми деньгами. Думаешь, что - татарин, так и нет на тебя
управы?
Макар горячился и кричал нарочно, чтобы собрать вокруг себя побольше
народу, так как он привык бояться татар. Но попик остановил его:
- Тише, тише, Макар! Ты все забываешь, что ты уже умер... Зачем тебе
конь? Да, притом, разве ты не видишь, что пешком ты подвигаешься гораздо
быстрее татарина? Хочешь, чтоб тебе пришлось ехать целых тысячу лет?
Макар смекнул, почему татарин так охотно уступал ему лошадь.
"Хитрый народ!" - подумал он и обратился к татарину:
- Ладно ужо! Поезжай на коне, а я, брат, сделаю на тебя прошение.
Татарин сердито нахлобучил шапку и хлестнул коня. Конь взвился, клубы
снега посыпались из-под копыт, но пока Макар с попом не тронулись, татарин
не уехал от них и пяди.
Он сердито плюнул и обратился к Макару:
- Послушай, догор (приятель), нет ли у тебя листочка махорки? Страшно
хочется курить, а свой табак я выкурил уже четыре года назад.
- Собака тебе приятель, а не я! - сердито ответил Макар. - Видишь ты:
украл коня и просит табаку! Пропадай ты совсем, мне и то не будет жалко.
И с этими словами Макар тронулся далее.
- А ведь напрасно ты не дал ему листок махорки, - сказал ему поп Иван.
- За это на суде Тойон простил бы тебе не менее сотни грехов.
- Так что ж ты не сказал мне этого ранее? - огрызнулся Макар.
- Да уж теперь поздно учить тебя. Ты должен был узнать об этом от своих
попов при жизни.
Макар осердился. От попов он не видал никакого толку: получают ругу, а
не научили даже, когда надо дать татарину листок табаку, чтобы получить
отпущение грехов. Шутка ли: сто грехов... и всего за один листочек!.. Это
ведь чего-нибудь стоит!
- Постой, - сказал он. - Будет с нас одного листочка, а остальные
четыре я отдам сейчас татарину. Это будет четыре сотни грехов.
- Оглянись, - сказал попик.
Макар оглянулся. Сзади расстилалась только белая пустынная равнина.
Татарин мелькнул на одну секунду далекою точкой. Макару казалось, что он
увидел, как белая пыль летит из-под копыт его пегашки, но через секунду и
эта точка исчезла.
- Ну, ну, - сказал Макар. - Будет татарину и без табаку ладно. Видишь
ты: испортил коня, проклятый!
- Нет, - сказал попик, - он не испортил твоего коня, но конь этот
краденый. Разве ты не слышал от стариков, что на краденом коне далеко не
уедешь?
Макар действительно слышал это от стариков, но так как во время своей
жизни видел нередко, что татары уезжали на краденых конях до самого города,
то, понятно, он старикам не давал веры. Теперь же он пришел к убеждению, что
и старики говорят иногда правду.
И он стал обгонять на равнине множество всадников. Все они мчались так
же быстро, как и первый. Кони летели, как птицы, всадники были в поту, а
между тем Макар то и дело обгонял их и оставлял за собою.
Большею частью это были татары, но попадались и коренные чалганцы;
некоторые из последних сидели на краденых быках и подгоняли их талинками.
Макар смотрел на татар враждебно и каждый раз ворчал, что этого им еще
мало. Когда же он встречался с чалганцами, то останавливался и благодушно
беседовал с ними: все-таки это были приятели, хоть и воры. Порой он даже
выражал свое участие тем, что, подняв на дороге талинку, усердно подгонял
сзади быков и коней; но лишь только сам он делал несколько шагов, как уже
всадники оставались сзади чуть заметными точками.
Равнина казалась бесконечною. Они то и дело обгоняли всадников и пеших
людей, а между тем вокруг все казалось пусто. Между каждыми двумя путниками
лежали как будто целые сотни или даже тысячи верст.
Между другими фигурами Макару попался незнакомый старик; он был,
очевидно, чалганец; это было видно по лицу, по одежде, даже по походке, но
Макар не мог припомнить, чтоб он когда-либо прежде его видел. На старике
была рваная сона, большой ухастый бергес, тоже рваный, кожаные старые штаны
и рваные телячьи торбаса. Но, что хуже всего, - несмотря на свою старость, -
он тащил на плечах еще более древнюю старуху, ноги которой волочились по
земле. Старик трудно дышал, заплетался и тяжело налегал на палку. Макару
стало его жалко. Он остановился. Старик остановился тоже.
- Капсе (говори)! - сказал Макар приветливо.
- Нет, - ответил старик.
- Что слышал?
- Ничего не слыхал.
- Что видел?
- Ничего не видал.
Макар помолчал немного и тогда уже счел возможным расспросить старика,
кто он и откуда плетется.
Старик назвался. Давно уже, - сам он не знает, сколько лет назад, - он
оставил Чалган и ушел на "гору" спасаться. Там он ничего не делал, ел только
морошку и корни, не пахал, не сеял, не молол на жернове хлеба и не платил
податей. Когда он умер, то пришел к Тойону на суд. Тойон спросил, кто он и
что делал. Он рассказал, что ушел на "гору" и спасался. "Хорошо, - сказал
Тойон, - а где же твоя старуха? Поди, приведи сюда твою старуху". И он пошел
за старухой, а старуха перед смертью побиралась, и ее некому было кормить, и
у нее не было ни дома, ни коровы, ни хлеба. Она ослабела и не может волочить
ног. И он теперь должен тащить к Тойону старуху на себе.
Старик заплакал, а старуха ударила его ногою, точно быка, и сказала
слабым, но сердитым голосом:
- Неси!
Макару стало еще более жаль старика, и он порадовался от души, что ему
не удалось уйти на "гору". Его старуха была громадная, рослая старуха, и ему
нести ее было бы еще труднее. А если бы, вдобавок, она стала пинать его
ногою, как быка, то, наверное, скоро заездила бы до второй смерти.
Из сожаления он взял было старуху за ноги, чтобы помочь догору, но едва
сделал два-три шага, как должен был быстро выпустить старухины ноги, чтобы
они не остались у него в руках. В одну минуту старик со своей ношей исчезли
из виду.
В дальнейшем пути не встречалось более лиц, которых Макар удостоил бы
своим особенным вниманием. Тут были воры, нагруженные, как вьючная скотина,
краденым добром и подвигавшиеся шаг за шагом; толстые якутские тойоны
тряслись, сидя на высоких седлах, точно башни, задевая за облака высокими
шапками. Тут же, рядом, вприпрыжку бежали бедные комночиты (работники),
поджарые и легкие, как зайцы. Шел мрачный убийца, весь в крови, с дико
блуждающим взором. Напрасно кидался он в чистый снег, чтобы смыть кровавые
пятна. Снег мгновенно обагрялся кругом, как кипень, а пятна на убийце
выступали яснее, и в его взоре виднелись дикое отчаяние и ужас. И он все
шел, избегая чужих испуганных взглядов.
А маленькие детские души то и дело мелькали в воздухе, точно птички.
Они летели большими стаями, и Макара это не удивляло. Дурная, грубая пища,
грязь, огонь камельков и холодные сквозняки юрт выживали их из одного
Чалгана чуть не сотнями. Поравнявшись с убийцей, они испуганной стаей
кидались далеко в сторону, и долго еще после того слышался в воздухе
быстрый, тревожный звон их маленьких крыльев.
Макар не мог не заметить, что он подвигается сравнительно с другими
довольно быстро, и поспешил приписать это своей добродетели.
- Слушай, агабыт (отец), - сказал он, - как ты думаешь? Я хоть и любил
при жизни выпить, а человек был хороший. Бог меня любит...
Он пытливо взглянул на попа Ивана. У него была задняя мысль: выведать
кое-что от старого попика. Но тот сказал кратко:
- Не гордись! Уже близко. Скоро узнаешь сам.
Макар и не заметил раньше, что на равнине как будто стало светать.
Прежде всего, из-за горизонта выбежали несколько светлых лучей. Они быстро
пробежали по небу и потушили яркие звезды. И звезды погасли, а луна
закатилась. И снежная равнина потемнела.
Тогда над нею поднялись туманы и стали кругом равнины, как почетная
стража.
И в одном месте, на востоке, туманы стали светлее, точно воины, одетые
в золото.
И потом туманы заколыхались, золотые воины наклонились Долу.
И из-за них вышло солнце и стало на их золотистых хребтах и оглянуло
равнину.
И равнина вся засияла невиданным ослепительным светом.
И туманы торжественно поднялись огромным хороводом, разорвались на
западе и, колеблясь, понеслись кверху.
И Макару казалось, что он слышит чудную песню. Это была как будто та
самая, давно знакомая песня, которою земля каждый раз приветствует солнце.
Но Макар никогда еще не обращал на нее должного внимания и только в первый
раз понял, какая это чудная песня.
Он стоял и слушал и не хотел идти далее, а хотел вечно стоять здесь и
слушать...
Но поп Иван тронул его за рукав.
- Войдем, - сказал он. - Мы пришли.
Тогда Макар увидел, что они стоят у большой двери, которую раньше
скрывали туманы.
Ему очень не хотелось идти, но - делать нечего - он повиновался.

Они вошли в хорошую, просторную избу, и, только войдя сюда, Макар
заметил, что на дворе был сильный мороз. Посредине избы стоял камелек чудной
резной работы, из чистого серебра, и в нем пылали золотые поленья, давая
ровное тепло, сразу проникавшее все тело. Огонь этого чудного камелька не
резал глаз, не жег, а только грел, и Макару опять захотелось вечно стоять
здесь и греться. Поп Иван также подошел к камельку и протянул к нему
иззябшие руки.
В избе было четверо дверей, из которых только одна вела наружу, а в
другие то и дело входили и выходили какие-то молодые люди в длинных белых
рубахах. Макар подумал, что это, должно быть, работники здешнего Тойона. Ему
казалось, что он где-то их уже видел, но не мог вспомнить, где именно.
Немало удивляло его то обстоятельство, что у каждого работника на спине
болтались большие белые крылья, и он подумал, что, вероятно, у Тойона есть
еще другие работники, так как эти, наверное, не могли бы с своими крыльями
пробираться сквозь чащу тайги для рубки дров или жердей.
Один из работников подошел к камельку и, повернувшись к нему спиною,
заговорил с попом Иваном:
- Говори!
- Нечего, - отвечал попик.
- Что ты слышал на свете?
- Ничего не слыхал.
- Что видел?
- Ничего не видал.
Оба помолчали, и тогда поп сказал:
- Привел вот одного.
- Это чалганец? - спросил работник.
- Да, чалганец.
- Ну, значит, надо приготовить большие весы.
И он ушел в одну из дверей, чтобы распорядиться, а Макар спросил у
попа, зачем нужны весы и почему именно большие?
- Видишь, - ответил поп несколько смущенно, - весы нужны, чтобы
взвесить добро и зло, какое ты сделал при жизни. У всех остальных людей зло
и добро приблизительно уравновешивают чашки; у одних чалганцев грехов так
много, что для них Тойон велел сделать особые весы с громадной чашкой для
грехов.
От этих слов у Макара как будто скребнуло по сердцу. Он стал робеть.
Работники внесли и поставили большие весы. Одна чашка была золотая и
маленькая, другая - деревянная, громадных размеров. Под последней вдруг
открылось глубокое черное отверстие.
Макар подошел и тщательно осмотрел весы, чтобы не было фальши. Но
фальши не было. Чашки стояли ровно, не колеблясь.
Впрочем, он не вполне понимал их устройство и предпочел бы иметь дело с
безменом, на котором в течение долгой жизни он отлично выучился и продавать,
и покупать с некоторой выгодой для себя.
- Тойон идет, - сказал вдруг поп Иван и стал быстро обдергивать ряску.
Средняя дверь отворилась, и вошел старый-престарый Тойон, с большою
серебристою бородой, спускавшеюся ниже пояса. Он был одет в богатые,
неизвестные Макару меха и ткани, а на ногах у него были теплые сапоги,
обшитые плисом, какие Макар видел на старом иконописце.
И при первом же взгляде на старого Тойона Макар узнал, что это тот
самый старик, которого он видел нарисованным в церкви. Только тут с ним не
было сына; Макар подумал, что, вероятно, последний ушел по хозяйству. Зато
голубь влетел в комнату и, покружившись у старика над головою, сел к нему на
колени. И старый Тойон гладил голубя рукою, сидя на особо приготовленном для
него стуле.
Лицо старого Тойона было доброе, и, когда у Макара становилось слишком
уж тяжело на сердце, он смотрел на это лицо, и ему становилось легче.
А на сердце у него становилось тяжело потому, что он вспомнил вдруг всю
свою жизнь до последних подробностей, вспомнил каждый свой шаг, и каждый
удар топора, и каждое срубленное дерево, и каждый обман, и каждую рюмку
выпитой водки.
И ему стало стыдно и страшно. Но, взглянув в лицо старого Тойона, он
ободрился.
А ободрившись, подумал, что, быть может, кое-что удастся и скрыть.
Старый Тойон посмотрел на него и спросил, кто он, и откуда, и как
зовут, и сколько ему лет от роду.
Когда Макар ответил, старый Тойон спросил:
- Что сделал ты в своей жизни?
- Сам знаешь, - ответил Макар. - У тебя должно быть записано.
Макар испытывал старого Тойона, желая узнать, действительно ли у него
записано все.
- Говори сам, не молчи! - сказал старый Тойон.
И Макар опять ободрился.
Он стал перечислять свои работы, и хотя он помнил каждый удар топора, и
каждую срубленную жердь, и каждую борозду, проведенную сохою, но он
прибавлял целые тысячи жердей, и сотни возов дров, и сотни бревен, и сотни
пудов посева.
Когда он все перечислил, старый Тойон обратился к попу Ивану:
- Принеси-ка сюда книгу.
Тогда Макар увидел, что поп Иван служит у Тойона суруксутом (писарем),
и очень осердился, что тот по-приятельски не сказал ему об этом раньше.
Поп Иван принес большую книгу, развернул ее - и стал читать.
- Загляни-ка, - сказал старый Тойон, - сколько жердей?
Поп Иван посмотрел и сказал с прискорбием:
- Он прибавил целых тринадцать тысяч.
- Врет он! - крикнул Макар запальчиво. - Он, верно, ошибся, потому что
он пьяница и умер нехорошею смертью!
- Замолчи ты! - сказал старый Тойон. - Брал ли он с тебя лишнее за
крестины или за свадьбы? Вымогал ли он ругу?
- Что говорить напрасно! - ответил Макар.
- Вот видишь, - сказал Тойон, - я знаю и сам, что он любил выпить...
И старый Тойон осердился.
- Читай теперь его грехи по книге, потому что он обманщик, и я ему не
верю, - сказал он попу Ивану.
А между тем работники кинули на золотую чашку Макаровы жерди, и его
дрова, и его пахоту, и всю его работу. И всего оказалось так много, что
золотая чашка весов опустилась, а деревянная поднялась высоко-высоко, и ее
нельзя было достать руками, и молодые божьи работники взлетели на своих
крыльях, и целая сотня тянула ее веревками вниз.
Тяжела была работа чалганца!
А поп Иван стал вычитывать обманы, и оказалось, что обманов было -
двадцать одна тысяча девятьсот тридцать три обмана; и поп стал высчитывать,
сколько Макар выпил бутылок водки, и оказалось - четыреста бутылок; и поп
читал далее, а Макар видел, что деревянная чашка весов перетягивает золотую
и что она опускается уже в яму, и пока поп читал, она все опускалась.
Тогда Макар подумал про себя, что дело его плохо, и, подойдя к весам,
попытался незаметно поддержать чашку ногою. По один из работников увидел
это, и у них вышел шум.
- Что там такое? - спросил старый Тойон.
- Да вот он хотел поддержать весы ногою, - ответил работник.
Тогда Тойон гневно обратился к Макару и сказал:
- Вижу, что ты обманщик, ленивец и пьяница... И за тобой осталась
недоимка, и поп за тобою считает ругу, и исправник грешит из-за тебя, ругая
тебя каждый раз скверными словами!..
И, обратясь к попу Ивану, старый Тойон спросил:
- Кто в Чалгане кладет на лошадей более всех клади и кто гоняет их всех
больше?
Поп Иван ответил:
- Церковный трапезник. Он гоняет почту и возит исправника.
Тогда старый Тойон сказал:
- Отдать этого ленивца трапезнику в мерины, и пусть он возит на нем
исправника, пока не заездит... А там мы посмотрим.
И только что старый Тойон сказал это слово, как дверь отворилась и в
избу вошел сын старого Тойона и сел от него по правую руку.
И сын сказал:
- Я слышал твой приговор... Я долго жил на свете и знаю тамошние дела:
тяжело будет бедному человеку возить исправника! Но... да будет!.. Только,
может быть, он еще что-нибудь скажет. Говори, барахсан (бедняга)!
Тогда случилось что-то странное. Макар, тот самый Макар, который
никогда в жизни не произносил более десяти слов кряду, вдруг ощутил в себе
дар слова. Он заговорил и сам изумился. Стало как бы два Макара: один
говорил, другой слушал и удивлялся. Он не верил своим ушам. Речь у него
лилась плавно и страстно, слова гнались одно за другим вперегонку и потом
становились длинными, стройными рядами. Он не робел. Если ему и случалось
запнуться, то тотчас же он оправлялся и кричал вдвое громче. А главное -
чувствовал сам, что говорил убедительно.
Старый Тойон, немного осердившийся сначала за его дерзость, стал потом
слушать с большим вниманием, как бы убедившись, что Макар не такой уж дурак,
каким казался сначала. Поп Иван в первую минуту даже испугался и стал
дергать Макара за полу соны, но Макар отмахнулся и продолжал по-прежнему.
Потом и попик перестал пугаться и даже расцвел улыбкой, видя, что его
прихожанин режет правду и что эта правда приходится по сердцу старому
Тойону. Даже молодые люди в длинных рубахах и с белыми крыльями, жившие у
старого Тойона в работниках, приходили из своей половины к дверям и с
удивлением слушали речь Макара, поталкивая друг друга локтями.
Он начал с того, что не желает идти к трапезнику в мерины. И не потому
не желает, что боится тяжелой работы, а потому, что это решение неправильно.
А так как это решение неправильно, то он ему не подчинится и не поведет даже
ухом, не двинет ногою. Пусть с ним делают, что хотят! Пусть даже отдадут
чертям в вечные комночиты, - он не будет возить исправника, потому что это
неправильно. И пусть не думают, что ему страшно положение мерина: трапезник
гоняет мерина, но кормит его овсом, а его гоняли всю жизнь, но овсом никогда
не кормили.
- Кто тебя гонял? - спросил старый Тойон с сердцем.
Да, его гоняли всю жизнь! Гоняли старосты и старшины, заседатели и
исправники, требуя подати; гоняли попы, требуя ругу; гоняли нужда и голод;
гоняли морозы и жары, дожди и засухи; гоняла промерзшая земля и злая
тайга!.. Скотина идет вперед и смотрит в землю, не зная, куда ее гонят... И
он также... Разве он знал, что поп читает в церкви и за что идет ему руга?
Разве он знал, зачем и куда увели его старшего сына, которого взяли в
солдаты, и где он умер, и где теперь лежат его бедные кости?
Говорят, он пил много водки? Конечно, это правда: его сердце просило
водки...
- Сколько, говоришь ты, бутылок?
- Четыреста, - ответил поп Иван, заглянув в книгу.
Хорошо! Но разве это была водка? Три четверти было воды и только одна
четверть настоящей водки, да еще настой табаку. Стало быть, триста бутылок
надо скинуть со счета.
- Правду ли он говорит все это? - спросил старый Тойон у попа Ивана, и
видно было, что он еще сердится.
- Чистую правду, - торопливо ответил поп, а Макар продолжал.
Он прибавил тринадцать тысяч жердей? Пусть так! Пусть он нарубил только
шестнадцать тысяч. А разве этого мало? И, притом, две тысячи он рубил, когда
у него была больна первая его жена... И у него было тяжело на сердце, и он
хотел сидеть у своей старухи, а нужда его гнала в тайгу... И в тайге он
плакал, и слезы мерзли у него на ресницах, и от горя холод проникал до
самого сердца... А он рубил!
А после баба умерла. Ее надо было хоронить, а у него не было денег. И
он нанялся рубить дрова, чтобы заплатить за женин дом на том свете... А
купец увидел, что ему нужда, и дал только по десяти копеек... И старуха
лежала одна в нетопленой мерзлой избе, а он опять рубил и плакал. Он
полагал, что эти возы надо считать впятеро и даже более.
У старого Тойона показались на глазах слезы, и Макар увидел, что чашки
весов колыхнулись, и деревянная приподнялась, а золотая опустилась.
А Макар продолжал: у них все записано в книге... Пусть же они поищут:
когда он испытал от кого-нибудь ласку, привет или радость? Где его дети?
Когда они умирали, ему было горько и тяжко, а когда вырастали, то уходили от
него, чтобы в одиночку биться с тяжелою нуждой. И он состарился один со
своей второю старухой и видел, как его оставляют силы и подходит злая,
бесприютная дряхлость. Они стояли одинокие, как стоят в степи две сиротливые
елки, которых бьют отовсюду жестокие метели.
- Правда ли? - спросил опять старый Тойон.
И поп поспешил ответить:
- Чистая правда!
И тогда весы опять дрогнули... Но старый Тойон задумался.
- Что же это, - сказал он, - ведь есть же у меня на земле настоящие
праведники... Глаза их ясны, и лица светлы, и одежды без пятен... Сердца их
мягки, как добрая почва; принимают доброе семя и возвращают крин сельный и
благовонные всходы, запах которых угоден передо мною. А ты посмотри на
себя...
И все взгляды устремились на Макара, и он устыдился. Он почувствовал,
что глаза его мутны и лицо темно, волосы и борода всклокочены, одежда
изорвана. И хотя задолго до смерти он все собирался купить сапоги, чтобы
явиться на суд, как подобает настоящему крестьянину, но все пропивал деньги,
и теперь стоял перед Тойоном, как последний якут, в дрянных торбасишках... И
он пожелал провалиться сквозь землю.
- Лицо твое темное, - продолжал старый Тойон, - глаза мутные и одежда
разорвана. А сердце твое поросло бурьяном, и тернием, и горькою полынью. Вот
почему я люблю моих праведных и отвращаю лицо от подобных тебе нечестивцев.
Сердце Макара сжалось. Он чувствовал стыд собственного существования.
Он было понурил голову, но вдруг поднял ее и заговорил опять.
О каких это праведниках говорит Тойон? Если о тех, что жили на земле в
одно время с Макаром в богатых хоромах, то Макар их знает... Глаза их ясны,
потому что не проливали слез столько, сколько их пролил Макар, и лица их
светлы, потому что обмыты духами, а чистые одежды сотканы чужими руками.
Макар опять понурил голову, но тотчас же опять поднял ее.
А между тем разве он не видит, что и он родился, как другие, - с
ясными, открытыми очами, в которых отражались земля и небо, и с чистым
сердцем, готовым раскрыться на все прекрасное в мире? И если теперь он
желает скрыть под землею свою мрачную и позорную фигуру, то в этом вина не
его... А чья же? - Этого он не знает... Но он знает одно, что в сердце его
истощилось терпение.

Конечно, если бы Макар мог видеть, какое действие производила его речь
на старого Тойона, если б он видел, что каждое его гневное слово падало на
золотую чашку, как свинцовая гиря, он усмирил бы свое сердце. Но он всего
этого не видел, потому что в его сердце вливалось слепое отчаяние.
Вот он оглядел всю свою горькую жизнь. Как мог он до сих пор выносить
это ужасное бремя? Он нес его потому, что впереди все еще маячила -
звездочкой в тумане - надежда. Он жив, стало быть может, должен еще испытать
лучшую долю... Теперь он стоял у конца, и надежда угасла...
Тогда в его душе стало темно, и в ней забушевала ярость, как буря в
пустой степи глухой ночью. Он забыл, где он, пред чьим лицом предстоит, -
забыл все, кроме своего гнева...

Но старый Тойон сказал ему:
- Погоди, барахсан! Ты не на земле... Здесь и для тебя найдется
правда...
И Макар дрогнул. На сердце его пало сознание, что его жалеют, и оно
смягчилось; а так как перед его глазами все стояла его бедная жизнь, от
первого дня до последнего, то и ему стало самого себя невыносимо жалко. И он
заплакал...
И старый Тойон тоже плакал... И плакал старый попик Иван, и молодые
божьи работники лили слезы, утирая их широкими белыми рукавами.
А весы все колыхались, и деревянная чашка подымалась все выше и выше!..


Александр Никулин

православный христианин

Тема: #51630
Сообщение: #1778460
07.01.06 04:26
Ответ на #1775423 | Алёна Ш. православный христианинНе показывать | Удалить | Исправить |Ответить

Владимир Галактионович Короленко. Сон Макара
Святочный рассказ
I

Этот сон видел бедный Макар, который загнал своих телят в далекие,
угрюмые страны, - тот самый Макар, на которого, как известно, валятся все
шишки.
Его родина - глухая слободка Чалган - затерялась в далекой якутской
тайге. Отцы и деды Макара отвоевали у тайги кусок промерзшей землицы, и хотя
угрюмая чаща все еще стояла кругом враждебною стеной, они не унывали. По
расчищенному месту побежали изгороди, стали скирды и стога, разрастались
маленькие дымные юртенки: наконец, точно победное знамя, на холмике из
середины поселка выстрелила к небу колокольня. Стал Чалган большою слободой.
Но пока отцы и деды Макара воевали с тайгой, жгли ее огнем, рубили
железом, сами они незаметно дичали. Женясь на якутках, они перенимали
якутский язык и якутские нравы. Характеристические черты великого русского
племени стирались и исчезали.
Как бы то ни было, все же мой Макар твердо помнил, что он коренной
чалганский крестьянин. Он здесь родился, здесь жил, здесь же предполагал
умереть. Он очень гордился своим званием и иногда ругал других "погаными
якутами", хотя, правду сказать, сам он не отличался от якутов ни привычками,
ни образом жизни. По-русски он говорил мало и довольно плохо, одевался в
звериные шкуры, носил на ногах торбаса, питался в обычное время одною
лепешкой с настоем кирпичного чая, а в праздники и в других экстренных
случаях съедал топленого масла именно столько, сколько стояло перед ним на
столе. Он ездил очень искусно верхом на быках, а в случае болезни призывал
шамана, который, беснуясь, со скрежетом кидался на него, стараясь испугать и
выгнать из Макара засевшую хворь.
Работал он страшно, жил бедно, терпел голод и холод. Были ли у него
какие-нибудь мысли, кроме непрестанных забот о лепешке и чае?
Да, были.
Когда он бывал пьян, он плакал. "Какая наша жизнь, - говорил он, -
господи боже!" Кроме того, он говорил иногда, что желал бы все бросить и
уйти на "гору". Там он не будет ни пахать, ни сеять, не будет рубить и
возить дрова, не будет даже молоть зерно на ручном жернове. Он будет только
спасаться. Какая это юра, где она, он точно не знал; знал только, что гора
эта есть, во-первых, а во-вторых, что она где-то далеко, - так далеко, что
оттуда его нельзя будет добыть самому тойону-исправнику... Податей платить,
понятно, он также не будет...
Трезвый он оставлял эти мысли, быть может сознавая невозможность найти
такую чудную гору; но пьяный становился отважнее. Он допускал, что может не
найти настоящую гору и попасть на другую. "Тогда пропадать буду", говорил
он, но все-таки собирался; если же не приводил этого намерения в исполнение,
то, вероятно, потому, что поселенцы-татары продавали ему всегда скверную
водку, настоянную, для крепости, на махорке, от которой он вскоре впадал в
бессилие и становился болен.


II

Дело было в канун рождества, и Макару было известно, что завтра большой
праздник. По этому случаю его томило желание выпить, но выпить было не на
что: хлеб был в исходе; Макар уже задолжал у местных купцов и у татар. Между
тем завтра большой праздник, работать нельзя, - что же он будет делать, если
не напьется? Эта мысль делала его несчастным. Какая его жизнь! Даже в
большой зимний праздник он не выпьет одну бутылку водки!
Ему пришла в голову счастливая мысль. Он встал и надел свою рваную сону
(шубу). Его жена, крепкая, жилистая, замечательно сильная и столь же
замечательно безобразная женщина, знавшая насквозь все его нехитрые
помышления, угадала и на этот раз его намерение.
- Куда, дьявол? Опять один водку кушать хочешь?
- Молчи! Куплю одну бутылку. Завтра вместе выпьем. - Он хлопнул ее по
плечу так сильно, что она покачнулась, и лукаво подмигнул. Таково женское
сердце: она знала, что Макар непременно ее надует, но поддалась обаянию
супружеской ласки.
Он вышел, поймал в аласе старого лысанку, привел его за гриву к саням и
стал запрягать. Вскоре лысанка вынес своего хозяина за ворота. Тут он
остановился и, повернув голову, вопросительно поглядел на погруженного в
задумчивость Макара. Тогда Макар дернул левою вожжою и направил коня на край
слободы.
На самом краю слободы стояла небольшая юртенка. Из нее, как и из других
юрт, поднимался высоко-высоко дым камелька, застилая белою, волнующеюся
массою холодные звезды и яркий месяц. Огонь весело переливался, отсвечивая
сквозь матовые льдины. На дворе было тихо.
Здесь жили чужие, дальние люди. Как попали они сюда, какая непогода
кинула их в далекие дебри, Макар не знал и не интересовался, но он любил
вести с ними дела, так как они его не прижимали и не очень стояли за плату.
Войдя в юрту, Макар тотчас же подошел к камельку и протянул к огню свои
иззябшие руки.
- Ча! - сказал он, выражая тем ощущение холода.
Чужие люди были дома. На столе горела свеча, хотя они ничего не
работали. Один лежал на постели и, пуская кольца дыма, задумчиво следил за
его завитками, видимо связывая с ними длинные нити собственных дум. Другой
сидел против камелька и тоже вдумчиво следил, как перебегали огни по
нагоревшему дереву.
- Здорово! - сказал Макар, чтобы прервать тяготившее его молчание.
Конечно, он не знал, какое горе лежало на сердце чужих людей, какие
воспоминания теснились в их головах в этот вечер, какие образы чудились им в
фантастических переливах огня и дыма. К тому же у него была своя забота.
Молодой человек, сидевший у камелька, поднял голову и посмотрел на
Макара смутным взглядом, как будто не узнавая его. Потом он тряхнул головой
и быстро поднялся со стула.
- А, здорово, здорово, Макар! Вот и отлично! Напьешься с нами чаю?
Макару предложение понравилось.
- Чаю? - переспросил он. - Это хорошо!.. Вот, брат, хорошо... Отлично!
Он стал живо разоблачаться. Сняв шубу и шапку, он почувствовал себя
развязнее, а увидав, что в самоваре запылали уже горячие угли, обратился к
молодому человеку с излиянием:
- Я вас люблю, верно!.. Так люблю, так люблю... Ночи не сплю...
Чужой человек повернулся, и на лице его появилась горькая улыбка.
- А, любишь? - сказал он. - Что же тебе надо?
Макар замялся.
- Есть дело, - ответил он. - Да ты почем узнал?.. Ладно. Ужо, чай
выпью, скажу.
Так как чай был предложен Макару самими хозяевами, то он счел уместным
пойти далее.
- Нет ли жареного? Я люблю, - сказал он.
- Нет.
- Ну, ничего, - сказал Макар успокоительным тоном, - съем в другой
раз... Верно? - переспросил он, - в другой раз?
- Ладно.
Теперь Макар считал за чужими людьми в долгу кусок жареного мяса, а у
него подобные долги никогда не пропадали.
Через час он опять сел в свои дровни. Он добыл целый рубль, продав
вперед пять возов дров на сходных сравнительно условиях. Правда, он клялся и
божился, что не пропьет этих денег сегодня, а сам намеревался это сделать
немедленно. Но что за дело? Предстоящее удовольствие заглушало укоры
совести. Он не думал даже о том, что пьяному ему предстоит жестокая трепка
от обманутой верной супруги.
- Куда же ты, Макар? - крикнул, смеясь, чужой человек, видя, что лошадь
Макара, вместо того чтобы ехать прямо, свернула влево, по направлению к
татарам.
- Тпру-у!.. Тпру-у!.. Видишь, конь проклятый какой... куда едет! -
оправдывался Макар, все-таки крепко натягивая левую вожжу и незаметно
подхлестывая лысанку правой.
Умный конек, помахивая укоризненно хвостом, тихо поковылял в требуемом
направлении, и вскоре скрип Макаровых полозьев затих у татарских ворот.


III

У татарских ворот стояли на привязи несколько коней с высокими
якутскими седлами.
В тесной избе было душно. Резкий дым махорки стоял целой тучей,
медленно вытягиваемый камельком. За столами и на скамейках сидели приезжие
якуты; на столах стояли чашки с водкой; кое-где помещались кучки играющих в
карты. Лица были потны и красны. Глаза игроков дико следили за картами.
Деньги вынимались и тотчас же прятались по карманам. В углу, на соломе,
пьяный якут покачивался сидя и тянул бесконечную песню. Он выводил горлом
дикие скрипучие звуки, повторяя на разные лады, что завтра большой праздник,
а сегодня он пьян.
Макар отдал деньги, и ему дали бутылку. Он сунул ее за пазуху и
незаметно для других отошел в темный угол. Там он наливал чашку за чашкой и
тянул их одна за другой. Водка была горькая, разведенная, по случаю
праздника, водой более чем на три четверти. Зато махорки, видимо, не жалели.
У Макара каждый раз захватывало на минуту дыхание, а в глазах ходили
какие-то багровые круги.
Вскоре он опьянел. Он тоже опустился на солому и, обхватив руками
колени, положил на них отяжелевшую голову. Из его горла сами собой полились
те же нелепые скрипучие звуки. Он пел, что завтра праздник и что он выпил
пять возов дров.
Между тем, в избе становилось все теснее и теснее. Входили новые
посетители - якуты, приехавшие молиться и пить татарскую водку. Хозяин
увидел, что скоро не хватит всем места. Он встал из-за стола и окинул
взглядом собрание. Взгляд этот проник в темный угол и увидел там якута и
Макара.
Он подошел к якуту и, взяв его за шиворот, вышвырнул вон из избы. Потом
подошел к Макару. Ему, как местному жителю, татарин оказал больше почета:
широко отворив двери, он поддал бедняге сзади ногою такого леща, что Макар
вылетел из избы и ткнулся носом прямо в сугроб снега.
Трудно сказать, был ли он оскорблен подобным обращением. Он чувствовал,
что в рукавах у него снег, снег на лице. Кое-как выбравшись из сугроба, он
поплелся к своему лысанке.
Луна поднялась уже высоко. Большая Медведица стала опускать хвост
книзу. Мороз крепчал. По временам на севере, из-за темного полукруглого
облака, вставали, слабо играя, огненные столбы начинавшегося северного
сияния.
Лысанка, видимо понимавший положение хозяина, осторожно и разумно
поплелся к дому. Макар сидел на дровнях, покачиваясь, и продолжал свою
песню. Он пел, что выпил пять возов дров и что старуха будет его колотить.
Звуки, вырывавшиеся из его горла, скрипели и стонали в вечернем воздухе так
уныло и жалобно, что у чужого человека, который в это время взобрался на
юрту, чтобы закрыть трубу камелька, стало от Макаровой песни еще тяжелее на
сердце. Между тем, лысанка вынес дровни на холмик, откуда видны были
окрестности. Снега ярко блестели, облитые лунным сиянием. Временами свет
луны как будто таял, снега темнели, и тотчас же на них переливался отблеск
северного сияния. Тогда казалось, что снежные холмы и тайга на них то
приближались, то опять удалялись. Макару ясно виднелась под самою тайгой
снежная плешь Ямалахского холмика, за которым в тайге у него поставлены были
ловушки для всякого лесного зверя и птицы.
Это изменило ход его мыслей. Он запел, что в ловушку его попала лисица.
Он продаст завтра шкуру, и старуха не станет его колотить.
В морозном воздухе раздался первый удар колокола, когда Макар вошел в
избу. Он первым словом сообщил старухе, что у них в плашку попала лисица. Он
совсем забыл, что старуха не пила вместе с ним водки, и был сильно удивлен,
когда, невзирая на радостное известие, она немедленно нанесла ему ногою
жесткий удар пониже спины. Затем, пока он повалился на постель, она еще
успела толкнуть его кулаком в шею.
Над Чалганом, между тем, несся, разливаясь далеко-далеко, торжественный
праздничный звон.


IV

Он лежал на постели. Голова у него горела. Внутри жгло, точно огнем. По
жилам разливалась крепкая смесь водки и табачного настоя. По лицу текли
холодные струйки талого снега; такие же струйки стекали и по спине.
Старуха думала, что он спит. Но он не спал. Из головы у него не шла
лисица. Он успел вполне убедиться, что она попала в ловушку; он даже знал, в
которую именно. Он ее видел, - видел, как она, прищемленная тяжелой плахой,
роет снег когтями и старается вырваться. Лучи луны, продираясь сквозь чащу,
играли на золотой шерсти. Глаза зверя сверкали ему навстречу.
Он не выдержал и, встав с постели, направился к своему верному лысанке,
чтобы ехать в тайгу.
Что это? Неужели сильные руки старухи схватили за воротник его соны, и
он опять брошен на постель?
Нет, вот он уже за слободою. Полозья ровно поскрипывают по крепкому
снегу. Чалган остался сзади. Сзади несется торжественный гул церковного
колокола, а над темною чертой горизонта на светлом небе мелькают черными
силуэтами вереницы якутских всадников, в высоких, остроконечных шапках.
Якуты спешат в церковь.
Между тем, луна опустилась, а вверху, в самом зените, стало белесоватое
облачко и засияло переливчатым фосфорическим блеском. Потом оно как будто
разорвалось, растянулось, прыснуло, и от него быстро потянулись в разные
стороны полосы разноцветных огней, между тем как полукруглое темное облачко
на севере еще более потемнело. Оно стало черно, чернее тайги, к которой
приближался Макар.
Дорога вилась между мелкою, частою порослью. Направо и налево
подымались холмы. Чем далее, тем выше становились деревья. Тайга густела.
Она стояла безмолвная и полная тайны. Голые деревья лиственниц были опушены
серебряным инеем. Мягкий свет сполоха, продираясь сквозь их вершины, ходил
по ней, кое-где открывая то снежную поляну, то лежащие трупы разбитых лесных
гигантов, запушенных снегом... Мгновение - и все опять тонуло во мраке,
полном молчания и тайны.
Макар остановился. В этом месте, почти на самую дорогу, выдвигалось
начало целой системы ловушек. При фосфорическом свете ему была ясно видна
невысокая городьба из валежника; он видел даже первую плаху - три тяжелые
длинные бревна, упертые на отвесном колу и поддерживаемые довольно хитрою
системой рычагов с волосяными веревочками.
Правда, это были чужие ловушки; но ведь лисица могла попасть и в чужие.
Макар торопливо сошел с дровней, оставил умного лысанку на дороге и чутко
прислушался.
В тайге ни звука. Только из далекой, невидной теперь слободы несся
по-прежнему торжественный звон.
Можно было не опасаться. Владелец ловушек, Алешка чалганец, сосед и
кровный враг Макара, наверное, был теперь в церкви. Не было видно ни одного
следа на ровной поверхности недавно выпавшего снега.
Он пустился в чащу, - ничего. Под ногами хрустит снег. Плахи стоят
рядами, точно ряды пушек с открытыми жерлами, в безмолвном ожидании.
Он прошел взад и вперед, - напрасно. Он направился опять на дорогу.
Но, чу!.. Легкий шорох... В тайге мелькнула красноватая шерсть, на этот
раз в освещенном месте, так близко!.. Макар ясно видел острые уши лисицы; ее
пушистый хвост вилял из стороны в сторону, как будто заманивая Макара в
чащу. Она исчезла между стволами, в направлении Макаровых ловушек, и вскоре
по лесу пронесся глухой, но сильный удар. Он прозвучал сначала отрывисто,
глухо, потом как будто отдался под навесом тайги и тихо замер в далеком
овраге.
Сердце Макара забилось. Это упала плаха.
Он бросился, пробираясь сквозь чащу. Холодные ветви били его по глазам,
сыпали в лицо снегом. Он спотыкался; у него захватывало дыхание.
Вот он выбежал на просеку, которую некогда сам прорубил. Деревья, белые
от инея, стояли по обеим сторонам, а внизу, суживаясь, маячила дорожка, и в
конце ее насторожилось жерло большой плахи... Недалеко...
Но вот на дорожке, около плахи мелькнула фигура, - мелькнула и
скрылась. Макар узнал чалганца Алешку: ему ясно была видна его небольшая
коренастая фигура, согнутая вперед, с походкой медведя. Макару казалось, что
темное лицо Алешки стало еще темнее, а большие зубы оскалились еще более,
чем обыкновенно.
Макар чувствовал искреннее негодование. "Вот подлец!.. Он ходит по моим
ловушкам". Правда, Макар и сам сейчас только прошел по плахам Алешки, но тут
была разница... Разница состояла в том, что, когда он сам ходил по чужим
ловушкам, он чувствовал страх быть застигнутым; когда же по его плахам
ходили другие, он чувствовал негодование и желание самому настигнуть
нарушителя его прав.
Он бросился наперерез к упавшей плахе. Там была лисица. Алешка своею
развалистою, медвежьей походкой направлялся туда же. Надо было поспевать
ранее.
Вот и лежачая плаха. Под нею краснеет шерсть прихлопнутого зверя.
Лисица рылась в снегу когтями именно так, как она ему виделась прежде, и так
же смотрела ему навстречу своими острыми, горящими глазами.
- Тытыма (не тронь)!.. Это мое! - крикнул Макар Алешке.
- Тытыма! - отдался, точно эхо, голос Алешки. - Мое!
Они оба побежали в одно время и торопливо, наперебой, стали подымать
плаху, освобождая из-под нее зверя. Когда плаха была приподнята, лисица
поднялась также. Она сделала прыжок, потом остановилась, посмотрела на обоих
чалганцев каким-то насмешливым взглядом, потом, загнув морду, лизнула
прищемленное бревном место и весело побежала вперед, приветливо виляя
хвостом.
Алешка бросился было за нею, но Макар схватил его сзади за полу соны.
- Тытыма! - крикнул он, - это мое! - и сам побежал вслед за лисицей.
- Тытыма! - опять эхом отдался голос Алешки, и Макар почувствовал, что
тот схватил его, в свою очередь, за сону и в одну секунду опять выбежал
вперед.
Макар обозлился. Он забыл про лисицу и устремился за Алешкой.
Они бежали все быстрее. Ветка лиственницы сдернула шапку с головы
Алешки, но тому некогда было подымать ее; Макар уже настигал его с яростным
криком. Но Алешка всегда был хитрее бедного Макара. Он вдруг остановился,
повернулся и нагнул голову. Макар ударился в нее животом и кувыркнулся в
снег. Пока он падал, проклятый Алешка схватил с головы Макара шапку и
скрылся в тайге.
Макар медленно поднялся. Он чувствовал себя окончательно побитым и
несчастным. Нравственное состояние было отвратительно. Лисица была в руках,
а теперь... Ему казалось, что в потемневшей чаще она насмешливо вильнула еще
раз хвостом и окончательно скрылась.
Потемнело. Белесоватое облачко чуть-чуть виднелось в зените. Оно как
будто тихо таяло, и от него, как-то устало и томно, лились еще замиравшие
лучи сияния.
По разгоряченному телу Макара бежали целые потоки острых струек талого
снега. Снег попал ему в рукава, за воротник соны, стекал по спине, лился за
торбаса. Проклятый Алешка унес с собой его шапку. Рукавицы он потерял где-то
на бегу. Дело было плохо. Макар знал, что лютый мороз не шутит с людьми,
которые уходят в тайгу без рукавиц и без шапки.
Он шел уже долго. По его расчетам он давно должен бы уже выйти из
Ямалаха и увидеть колокольню, но он все кружил по тайге. Чаща, точно
заколдованная, держала его в своих объятиях. Издали доносился все тот же
торжественный звон. Макару казалось, что он идет на него, но звон все
удалялся, и, по мере того, как его переливы доносились все тише и тише, в
сердце Макара вступало тупое отчаяние.
Он устал. Он был подавлен. Ноги подкашивались. Его избитое тело ныло
тупою болью. Дыхание в груди захватывало. Руки и ноги коченели. Обнаженную
голову стягивало точно раскаленными обручами.
"Пропадать буду, однако!" - все чаще и чаще мелькало у него в голове.
Но он все шел.
Тайга молчала. Она только смыкалась за ним с каким-то враждебным
упорством и нигде не давала ни просвета, ни надежды.
"Пропадать буду, однако!" - все думал Макар.
Он совсем ослаб. Теперь молодые деревья прямо, без всяких стеснений,
били его по лицу, издеваясь над его беспомощным положением. В одном месте на
прогалину выбежал белый ушкан (заяц), сел на задние лапки, повел длинными
ушами с черными отметинками на концах и стал умываться, делая Макару самые
дерзкие рожи. Он давал ему понять, что он отлично знает его, Макара, -
знает, что он и есть тот самый Макар, который настроил в тайге хитрые машины
для его, зайца, погибели. Но теперь он над ним издевался.
Макару стало горько. Между тем тайга все оживлялась, но оживлялась
враждебно. Теперь даже дальние деревья протягивали длинные ветви на его
дорожку и хватали его за волосы, били по глазам, по лицу. Тетерева выходили
из тайных логовищ и уставлялись в него любопытными круглыми глазами, а
косачи бегали между ними, с распущенными хвостами и сердито оттопыренными
крыльями, и громко рассказывали самкам про него, Макара, и про его козни.
Наконец в дальних чащах замелькали тысячи лисьих морд. Они тянули воздух и
насмешливо смотрели на Макара, поводя острыми ушами. А зайцы становились
перед ними на задние лапки и хохотали, докладывая, что Макар заблудился и не
выйдет из тайги.
Это было уже слишком.
"Пропадать буду!" - подумал Макар и решил сделать это немедленно.
Он лег в снег.
Мороз крепчал. Последние переливы сияния слабо мерцали и тянулись по
небу, заглядывая к Макару сквозь вершины тайги. Последние отголоски колокола
доносились с далекого Чалгана.
Сияние полыхнуло и погасло. Звон стих.
И Макар умер.


V

Как это случилось, он не заметил. Он знал, что из него должно что-то
выйти, и ждал, что вот-вот оно выйдет... Но ничего не выходило.
Между тем, он сознавал, что уже умер, и потому лежал смирно, без
движения. Лежал он долго, - так долго, что ему надоело.
Было совершенно темно, когда Макар почувствовал, что его кто-то толкнул
ногою. Он повернул голову и открыл сомкнутые глаза.
Теперь лиственницы стояли над ним, смиренные, тихие, точно стыдясь
прежних проказ. Мохнатые ели вытягивали своя широкие, покрытые снегом лапы и
тихо-тихо качались. В воздухе так же тихо садились лучистые снежинки.
Яркие добрые звезды заглядывали с синего неба сквозь частые ветви и как
будто говорили: "Вот, видите, бедный человек умер".
Над самым телом Макара, толкая его ногою, стоял старый попик Иван. Его
длинная ряса была покрыта снегом; снег виднелся на меховом бергесе (шапке),
на плечах, в длинной бороде попа Ивана. Всего удивительнее было то
обстоятельство, что это был тот самый попик Иван, который умер назад тому
четыре года.
Это был добрый попик. Он никогда не притеснял Макара насчет руги,
никогда не требовал даже денег за требы. Макар сам назначал ему плату за
крестины и за молебны и теперь со стыдом вспомнил, что иногда платил
маловато, а порой не платил вовсе. Поп Иван и не обижался; ему требовалось
одно: всякий раз надо было поставить бутылку водки. Если у Макара не было
денег, поп Иван сам посылал за бутылкой, и они пили вместе. Попик напивался
непременно до положения риз, но при этом дрался очень редко и не сильно.
Макар доставлял его, беспомощного и беззащитного, домой на попечение
матушки-попадьи.
Да, это был добрый попик, но умер он нехорошею смертью. Однажды, когда
все вышли из дому и пьяный попик остался один лежать на постели, ему
вздумалось покурить. Он встал и, шатаясь, подошел к огромному, жарко
натопленному камельку, чтобы закурить у огня трубку. Он был слишком уж пьян,
покачнулся и упал в огонь. Когда пришли домочадцы, от попа остались лишь
ноги.
Все жалели доброго попа Ивана; но так как от него остались одни только
ноги, то вылечить его не мог уже ни один доктор в мире. Ноги похоронили, а
на место попа Ивана назначили другого. Теперь этот попик, в целом виде,
стоял над Макаром и поталкивал его ногою.
- Вставай, Макарушко, - говорил он. - Пойдем-ка.
- Куда я пойду? - спросил Макар с неудовольствием.
Он полагал, что раз он "пропал", его обязанность - лежать спокойно, и
ему нет надобности идти опять по тайге, бродя без дороги. Иначе зачем было
ему пропадать?
- Пойдем к большому Тойону*.
______________
* Тойон - господин, хозяин, начальник.

- Зачем я пойду к нему? - спросил Макар.
- Он будет тебя судить, - сказал попик скорбным и несколько умиленным
голосом.
Макар вспомнил, что действительно после смерти надо идти куда-то на
суд. Он это слышал когда-то в церкви. Значит, попик был прав. Приходилось
подняться.
И Макар поднялся, ворча про себя, что даже после смерти не дают
человеку покоя.
Попик шел впереди, Макар за ним. Шли они все прямо. Лиственницы
смиренно сторонились, давая дорогу. Шли на восток.
Макар с удивлением заметил, что после попа Ивана не остается следов на
снегу. Взглянув себе под ноги, он также не увидел следов: снег был чист и
гладок, как скатерть.
Он подумал, что теперь ему очень удобно ходить по чужим ловушкам, так
как никто об этом не может узнать; но попик, угадавший, очевидно, его
сокровенную мысль, повернулся к нему и сказал:
- Кабысь (брось, оставь)! Ты не знаешь, что тебе достанется за каждую
подобную мысль.
- Ну, ну! - ответил недовольно Макар. - Уж нельзя и подумать! Что ты
нынче такой стал строгий? Молчи ужо!..
Попик покачал головой и пошел дальше.
- Далеко ли идти? - спросил Макар.
- Далеко, - ответил попик сокрушенно.
- А чего будем есть? - спросил опять Макар с беспокойством.
- Ты забыл, - ответил попик, повернувшись к нему, - что ты умер и что
теперь тебе не надо ни есть, ни пить.
Макару это не очень понравилось. Конечно, это хорошо в том случае,
когда нечего есть, но тогда уж надо бы лежать так, как он лежал тотчас после
своей смерти. А идти, да еще идти далеко, и не есть ничего, это казалось ему
ни с чем не сообразным. Он опять заворчал.
- Не ропщи! - сказал попик.
- Ладно! - ответил Макар обиженным тоном, но сам продолжал жаловаться
про себя и ворчать на дурные порядки: "Человека заставляют ходить, а есть
ему не надо! Где это слыхано?"
Он был недоволен все время, следуя за попом. А шли они, по-видимому,
долго. Правда, Макар не видел еще рассвета, но, судя по пространству, ему
казалось, что они шли уже целую неделю: так много они оставили за собой
падей и сопок*, рек и озер, так много прошли они лесов и равнин. Когда Макар
оглядывался, ему казалось, что темная тайга сама убегает от них назад, а
высокие снежные горы точно таяли в сумраке ночи и быстро скрывались за
горизонтом.
______________
* Падь - ущелье, овраг между горами. Сопка - остроконечная гора.
(ПРОДОЛЖЕНИЕ)


Алёна Ш.

православный христианин

Тема: #51630
Сообщение: #1775423
05.01.06 04:25
Ответ автору темы | Александр Никулин православный христианинНе показывать | Удалить | Исправить |Ответить

Рассказы чудные.
А Вы случайно, не на Урале живете?


Помогите пожалуйста! Помогите пожалуйста!

Календарь 3875

16 апреля. Преподобного Никиты Исповедника, игумена обители Мидикийской. Иконы Божией Матери «Неувядаемый Цвет». Мученицы Феодосии Тирской.

15 апреля 2024 в 16:06Андрей Бузик
3 апреля по старому стилю / 16 апреля по новому стилю вторник Седмица 5-я Великого поста. Глас 4. Великий пост. Монастырский устав: cухоядение (хлеб, овощи, фрукты). Прп. Никиты исп., ... читать далее »

Поиск Святой Руси 411

Духовный, душевный, плотский

14 апреля 2024 в 09:03Андрей Рыбак
Поднимайся Во Имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь! Преподобного Иоанна Лествичника Все Святые Апостолы: Андрее, Иоанне, Матфее, Марко, Луко, Павле; святители: Василие, Григорие, Иоанне и Николае; ... читать далее »

Стихи 1470

И вещам дорогим и роскошным...

13 апреля 2024 в 10:18Владимир Лучит
*** И вещам дорогим и роскошным – и тем всё же не избежать В будущем, если не девальвации резкой, то участи общей забвения. О подобной судьбе их, однако, не стоит ничуть горевать! – Видно, людям ... читать далее »

Память 383

Памяти Преподобного Илариона Псковоезерского Гдовского

10 апреля 2024 в 06:36Андрей Бузик
10 апреля (28 марта ст. ст.) - день Памяти Преподобного Илариона Псковоезерского Гдовского (? - 28 марта 1476) - основателя Озерецкого Покровского монастыря на р. Желче (ныне - Гдовский район). Около ... читать далее »

Кино 120

Метанойя. Исповедь бродяги (художественный фильм)

8 апреля 2024 в 10:20Андрей Рыбак
исповедь Метанойя. Исповедь бродяги (художественный фильм) Друзья, вот и пришло время выложить фильм «Метанойя. Исповедь бродяги» в открытый доступ! Идея этого фильма у меня возникла в 2016 году, а ... читать далее »

Проповедь 180

Слово плоть бысть. Поучение на день Благовещения Пресвятой Богородицы.

7 апреля 2024 в 08:10Андрей Бузик
Еже от века таинство открывается днесь, и Сын Божий, Сын человече бывает; человек бывает Бог, да бога Адама соделает. Стихира на хвалитех, глас 2 Слово плоть бысть. Поучение на день Благовещения ... читать далее »

Жития 459

Страдание святого священномученика Василия, пресвитера Анкирского

4 апреля 2024 в 05:57Андрей Бузик
Святой Василий, пресвитер церкви в Анкире, городе в Галатии, прилежно старался учить людей истине христианской и отвращать их от пути диавольского и от всех его злых дел; он постоянно проповедывал, ... читать далее »

Общий 1415

Лучшее радио для поста.

3 апреля 2024 в 10:11Игорь Афонин
Сколько не пробовал слушать разных радиоканалов православной направленности, всегда попадаешь в тупик. Тупик эмоциональный, интеллектуальный, нравственный. Причин много, или нудно передерживают тему, ... читать далее »

Высказывания 660

Преподобный Симеон (Желнин) о науке спасения.

1 апреля 2024 в 06:24Андрей Бузик
Старец Симеон (в миру Василий Иванович Желнин) родился в деревне Яковлевской Псковской губернии. В благочестивый дом Желниных приезжал монах Корнилий (ныне причисленный к лику местночтимых Псковских ... читать далее »

Наука 265

Загадка сознания: Исследование самой запутанной научной проблемы

30 марта 2024 в 22:29Андрей Рыбак
Сознание от Знания через познание. Загадка сознания: Исследование самой запутанной научной проблемы Содержание выпуска: 00:00 — Вступление. Тема выпуска 00:41 — Что такое сознание? 2:06 — Дуализм ... читать далее »

Альпинизм

Команда экспедиции Клуба 8000 на Эверест прилетела в Луклу и поднялась в селение Пакдинг

Супер-Гид Клуба 7 Вершин Виктор Володин передаёт из Непала: Итак, поскольку группа собралась в день космонавтики, поступило предложение назваться "Поехали!". Сегодня группа в полном составе стартовала ... читать далее »

Рафтинг

Командор белой воды   документальный фильм

Фильм Телеканала ОТС рассказывает о старшем тренере сборной команды Новосибирской области по рафтингу Юрии Викторовиче Скородумове. Он воспитал 12 мастеров спорта по рафтингу, именно у него начинала ... читать далее »

Семья 145

Православный документальный фильм «Невеста»

14 апреля 2024 в 17:26Андрей Рыбак
Невеста Православный документальный фильм «Невеста» читать далее »

Писание 122

Неделя четвертая Великого поста. Евангелие о бессилии неверия и силе веры

14 апреля 2024 в 08:13Андрей Бузик
Мф. 17:14–23 (72 зач.) С тех пор, как существуют мир и время, все народы на земле веровали, что есть мир духовный, что есть духи невидимые. Но многие народы обманывались в том, что приписывали ... читать далее »

Молитва 404

Помолитесь за Екатерину, попала в реанимацию

12 апреля 2024 в 22:03Андрей Рыбак
молитва Братия и сестры Помолитесь за Екатерину, попала в реанимацию Девушка с ДЦП. Господи Иисусе Христе, молитвами Богородицы и всех святых, а так же нашими скромными мольбами спаси и сохрани ... читать далее »

Воины 391

Бутылка воды на девятерых в Авдеевке

9 апреля 2024 в 18:48Андрей Рыбак
«Бутылка воды на девятерых»: русские бойцы 5 дней притворялись мертвыми в окружении ВСУ в Авдеевке «Бутылка воды на девятерых»: русские бойцы 5 дней притворялись мертвыми в окружении ВСУ в ... читать далее »

Праздники 360

Собор Архангела Гавриила

8 апреля 2024 в 05:38Андрей Бузик
Архангел Гавриил издревле в разных конфессиях почитается как посланник Бога, который передает людям Его волю. Память Архангела Гавриила в православной церкви празднуется дважды в году: на другой день ... читать далее »

Мир 354

Государь пребудет в один из отелей Москвы

4 апреля 2024 в 21:31Андрей Рыбак
Царь Николай II Александрович Государь пребудет в один из отелей Москвы/ СЕРГИЙ АЛИЕВ/ Репост! читать далее »

Церковь 721

Вера и чудеса переднего края: вдоль всей линии фронта прошел крестный ход

3 апреля 2024 в 18:57Андрей Рыбак
Борис Корчевников Российская газета Вера и чудеса переднего края: вдоль всей линии фронта прошел крестный ход Съемочная группа "Спаса" во главе с генеральным директором телекомпании Борисом ... читать далее »

Катастрофы 300

Испытание термоядерной бомбы РДС-37 на Семипалатинском полигоне

2 апреля 2024 в 13:19Андрей Рыбак
Атомная Бомба Испытание термоядерной бомбы РДС-37 на Семипалатинском полигоне Ровно 32 года назад, 29 августа 1991 года, был закрыт Семипалатинский испытательный ядерный полигон. Казахстан стал ... читать далее »

Видео 448

Объяснение Квантового Проявления. Доктор Джо Диспенза

31 марта 2024 в 17:38Андрей Рыбак
Мысли в картинках Объяснение Квантового Проявления | Люди Не Осознают, Насколько Они... | Доктор Джо Диспенза Переключение своего внимания с одного человека на другого, с одной проблемы на другую, ... читать далее »

Чудо 333

Чудо. Пожар в храме на Троицу.

29 марта 2024 в 22:33Андрей Рыбак
Церковь в Зараменье Чудо. Пожар в храме на Троицу. Храм прп. Амвросия Оптинского в Тверской глубинке. Батюшка о. Виктор в свои 74 года сумел сбить пожар, чудом. И его не убило аналоем, потому что он ... читать далее »

Велоспорт

Псебай покорен нашими гонщиками!

На протяжении двух дней гонщики боролись и демонстрировали свое мастерство на трассе в Псебае, где сегодня завершился Кубок России Всероссийские соревнования по маунтинбайку в олимпийской дисциплине ... читать далее »

Автомотоспорт

Сезон окончен, но оборотов не сбавляем!

В Новом Уренгое прошел заключительный этап чемпионата России по кроссу на снегоходах и кросс-сноубайку. Андрей Вузов стал абсолютным его победителем (в категории "Суперспорт В"), выиграв пять золотых ... читать далее »

Предание 409

Рекомендации по управлению умом. Преподобный Паисий Святогорец.

14 апреля 2024 в 15:28Андрей Рыбак
Преподобный Паисий Святогорец Рекомендации по управлению умом. Преподобный Паисий Святогорец. читать далее »

Святые 518

Иоанн Лествичник: «Я не постился чрезмерно»

13 апреля 2024 в 15:49Андрей Бузик
Преподобный Иоанн Лествичник, икона. Фото: https://azbyka.ru/. Развалины древней христианской церкви на вершине горы Синай. На заднем плане гора Святой Екатерины. Рисунок 1837 года. Святой Иоанн ... читать далее »

Духовное 1066

Из бесед на избранные места творений святого Иоанна Лествичника

12 апреля 2024 в 06:10Андрей Бузик
БЕСЕДА ПЕРВАЯ Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! Господь сказал Своим ученикам: «Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что ... читать далее »

Технологии 327

Регулирование ИИ против навязывания

8 апреля 2024 в 19:29Андрей Рыбак
Игорь Ашманов Регулирование ИИ против навязывания читать далее »

Любовь 171

Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть дух.

7 апреля 2024 в 09:07Андрей Рыбак
Дух творит формы Во Имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь! Благовещение. Крестопоклонная Все Святые Апостолы: Андрее, Иоанне, Матфее, Марко, Луко, Павле; святители: Василие, Григорие, Иоанне и ... читать далее »

Разное 1241

Посмертное явление старца схиархимандрита Власия

4 апреля 2024 в 18:28Леонид Ф.
Старец схиархимандрит Власий, духовник Пафнутьево-Боровского монастыря:«Передай всем, что вакцинироваться этой проклятой сатанинской вакциной ни в коем случае нельзя. Это уже начертание ... читать далее »

Документы 238

Биометрию навязывают предатели родины! Мишустин разнёс Госдуму!

3 апреля 2024 в 11:31Андрей Рыбак
Госдума Биометрию навязывают предатели родины! Мишустин разнёс Госдуму! Мишустин Николай Николаевич, член экспертного совета при Комитете Государственной Думы по защите семьи, вопросам отцовства, ... читать далее »

Спорт - Экстрим 273

Ультрамарафоны в 65. Зачем?

1 апреля 2024 в 18:17Андрей Рыбак
Как бег помог Ольге Кацаповой осуществить мечту? Ультрамарафоны в 65. Зачем? После этого видео вы точно захотите бегать. Мотивация от Ольги Кацаповой - ультрамарафонки из Пушкина. Как бег помог ... читать далее »

Выживание. 313

Вышки убивают нас всех. Почему бездействует Роспотребнадзор

31 марта 2024 в 16:43Андрей Рыбак
как выглядит антенна 5g Вышки убивают нас всех. Почему бездействует Роспотребнадзор / Денис Шульга, Круглый стол читать далее »

История 562

Шереметев и Жемчугова: история неравной любви

29 марта 2024 в 12:20Андрей Рыбак
Праско́вья (Пара́ша) Ива́новна Ковалёва-Жемчуго́ва, графиня Шереме́тева Шереметев и Жемчугова: история неравной любви История любви крепостной актрисы Прасковьи Жемчуговой и ... читать далее »

Горные лыжи

Юлия Плешкова и Иван Кузнецов   победители слалома-гиганта на Профессиональных соревнованиях "Серия PRO"

В Кировске продолжается завершение сезона у лучших горнолыжников страны. Вчера прошел заключительный этап Кубка России, а сегодня и завтра завершатся Профессиональные соревнования "Серия PRO". Погода ... читать далее »

Парусный спорт

Runduk Foiling Cup 2024. Матчевые гонки на фойловых яхтах в Геленджике!

В минувший уик-энд в Геленджике прошла первая в сезоне-2024 регата скоростного класса 69 F. Яхты 69F   новый и перспективный класс фойловых карбоновых лодок, способный развивать скорость более 30 ... читать далее »

© 1999-2024 Vinchi Group
http://www.vinchi.ru

Администратор форума:
andrey@vinchi.ru





/*