 Александр Ш.  православный христианин |
IV О гордости и празднословии Тщеславие, человекоугодие и желание выказать себя христианам вовсе запрещаются во всяком деле, ибо и тот, кто исполняет самую заповедь с тем, чтоб его видели и прославляли люди, теряет мзду свою за исполнение. А тем, которые, по заповеди Господней, приняли на себя всякий вид смирения, наипаче должно избегать всякого образа тщеславия. Началом гордыни бывает обыкновенно презорство. Кто презирает и считает ни за что других и одних признает бедными, других - людьми низкого происхождения, иных же невеждами, тот вследствие такого презорства доходит до того, что почитает себя одного мудрым, благоразумным, благородным, богатым, сильным, и презрение служит для него началом гордыни. Ибо гордиться - значит прилагать усилие стать выше других; а чтобы достигнуть этого, человек уничижает ближнего, превозносит же себя самого. И презорство есть начало гордыни, и гордыня - злое порождение презорства. Кто из нас не превозносит сам себя? Кто не презирает ближнего? Но презорство важнее злоречия. Ибо последнее есть бесчестье, наносимое только словом; а презорство имеет в виду пристыдить оскорбляемого самым делом. Конечно, возможно высокому ныне, если захочет, снизойти до смирения смиренных и есть опасность, что смиренный ныне будет приведен к возношению гордых. Ибо самая мысль о себе, что дошел до высоты смирения, служит поводом к возношению, и превозноситься над тем, кто, по-видимому, великий грешник, есть уже страшная гордыня, какую допустил в себе фарисей пред мытарем. Тем же пороком одержимы высокий и величавый, отличается же от досадителя и горделивого только своим положением. Последний оказывает презорство и гордыню пред другими, а первый, когда и один превозносит сам себя, величается и возвышает себя по суетности ума, и чтобы тебе в точности представить величавого, вспомни, каков сам ты был в суетной своей юности, как иногда сам с собой составлял предначертания о своей жизни и занятиях, с каким удобством в представлениях ума восходил от чина к чину, от одной начальнической должности к другой, осыпал себя богатством, строил дома, откладывал золото и серебро, собирал имение, которое бы в год приносило столько и столько талантов дохода, имел у себя тысячи слуг, всякого рода искусства, прибыль от них, табуны коней, стада овец и волов, выручаемые за них деньги, жену, детей, внуков, благодетельствовал друзьям, мстил врагам, управлял городами, народами, а наконец и царствовал. Видишь, как, по легкомыслию, такой ум высок и величав! Ни на чем не останавливается, но несется выше невозможного, выше природы. Удержи язык твой от зла и устне твои, еже не глаголати льсти. Ибо грех, содеваемый языком, и на деле весьма удобен и многообразен. Разгневался ли ты, - и язык предваряет. Похоть ли возобладала тобою,- язык прежде всего служит тебе как бы переводчицей, которая помогает во грехе и вводит в искушение ближних. Язык для тебя и оружие неправды, если он не от сердца говорит, но для обмана других. Но к чему перечислят словом все грехи, совершаемые языком? Жизнь наша наполнена грехопадениями языка: срамословие, смехотворные, глупые, непристойные речи, пересуды, слово праздное, лживые клятвы, ложные свидетельства - все это и гораздо еще большее число зол суть произведения языка. А те, которые отверзают уста свои на поругание славы Божией и неправду в высоту глаголаша (Пс. 72, 8), каким други совершают это несчастье, как не орудием языка? Итак, поскольку от словес твоих осудишися (Мф. 12, 37), то удержи язык твой от зла и не делай сокровища языком лживым суетные (Притч. 21, 6). Удержи и устне твои, еже не глаголати льсти, то есть сделай, чтобы целое орудие, данное тебе на служение слову, было свободно от действий лукавых. Лесть есть скрытное злодеяние против ближнего, совершаемое под личиною добра. Всякое общее слово, которое не клонится к предположенной о Господе потребе, есть слово праздное. И опасность подобного слова такова, что, если сказанное и хорошо, но не направлено к созиданию веры, сказавший оное не приводит себя в безопасность добротою слова, но тем самым, что сказанное не к созиданию клонилось, оскорбляет Духа Святого Божия. Ибо ясно научил этому апостол, сказав: "всяко слово гнило да не исходит из уст ваших, но точию, еже есть благо к созданию веры, да даст благодать слышащим" (Еф. 4, 29) и еще присовокупив: "и не оскорбляйте Духа Святого Божия, Им же знаменастеся" (30). Всякое слово, сказанное с расположением обесчестить, есть укоризна, хотя бы слово само по себе и не казалось обидным. И это видно из Евангелия, в котором сказано об иудеях: "и укориша его, и реша ему: ты ученик еси Того" (Ин. 9, 28). Создавший нас Бог дал нам употребление слова, чтоб открывали друг другу сердечные совещания и чтоб каждый из нас, по общительности природы, передавал ближнему свои мысли, как бы из некоторых сокровищниц износя их из талбниц сердца. Если бы мы жили, имея душу, ничем не покровенную, то могли бы тотчас понимать друг друга по одним помышлениям. Но поскольку мысли производит в нас душа, покрытая завесою, то есть плотью, то для обнаружения сокрытого в глубине нужны слова и именования. Поэтому мысль наша, как скоро получит знаменующий ее звук, перенесясь в слове, как в ладье, и переплыв чрез воздух, от говорящего переходит к слушающему. И если найдет глубокую тишину и безмолвие, то слово укрывается в слухе поучающихся как в спокойной и безмятежной пристани. Если же в слушателях, подобно жестокой буре, восстанет смятение, слово, рассеявшись в воздухе, претерпит кораблекрушение. Святитель Василий Великий ("Духовные наставления") |