Андрей Добронравов
православный христианин
|
Уважаемые участники Форума!
предлагаю Вашему вниманию три темы о жизни святого - о. Арсения, нашего современника.
"МАТЕРЬ БОЖИЯ! НЕ ОСТАВИ ИХ!"
...я счел необходимым показать рукопись о. Арсению. Он,
прочтя ее, долго молчал и на мой вопрос: "Разве что не так?" -
ответил:
"Великую милость явили мне Господь и Матерь Божия, показав самое
сокровенное и великое - душу человеческую, исполненную Веры, Любви и
Добра. Показали, что никогда не оскудеет вера и множество людей несет
ее в себе, одни пламенно, другие трепетно, иные несут в себе искру, и
необходим приход пастыря, чтобы возгорелась малая искра в неугасимое
пламя веры. Показал Господь, что люди, несущие веру, и особенно
пастыри душ человеческих, должны помогать и бороться за каждого
человека до последних сил своих и последнего своего вздоха, и основой
борьбы за душу являются любовь, добро и помощь ближнему своему,
оказываемая не ради себя, а ради брата своего. По отношению человека
люди судят о вере и Христе, ибо сказано: "От дел своих оправдаешься и
от дел своих осудишься". И еще сказано: "Друг друга тяготы носите, и
тако исполните закон Христов".
То, что произошло со мною, было для меня величайшим уроком,
наставлением и поставило меня на свое место. Будучи много лет в
лагерях и сохраняемый в них милостью Божией, я подумал, что верой я
силен, но, когда умер, показали мне Господь и Матерь Божия, что
недостоин я даже коснуться одежды многих людей, находящихся в
заключении, и должен учиться и учиться у них. Смирил меня Господь,
поставил на место, которое должен я был занимать, показал глубокое мое
несовершенство и дал время на исправление моих ошибок и заблуждений.
Исправил ли я их только? Господи! Помоги мне".
Сказав это, о. Арсений взял рукопись и через несколько дней возвратил
мне ее. Читая после просмотра написанное, я увидел внесенные им
исправления и дописанные места. Вот в таком виде и лежит перед вами
эта тетрадка. Отдавая мне рукопись, о. Арсений сказал; "Пока я жив, не
показывайте никому, а умру - тогда и читать можно".
Жаркое изнурительное лето и вечно жужжащего гнуса сменила промозглая,
дождливая и холодная осень. Землю попеременно охватывал то мороз, то
потоки оттаявшей грязи. В бараке было сыро и холодно, и поэтому
по-особенному тяжко. Одежда на заключенных неделями не просыхала,
мокрые ноги были вечно стерты и постоянно болели. Началась повальная
эпидемия тяжелого лагерного гриппа.
Ежедневно в бараке умирало по три-пять человек. Дошла очередь и до о.
Арсения. Слег он. Температура за сорок, озноб, кашель, мокрота, сердце
отказывается работать.
....
Когда заболел о. Арсений, то на третий день врач из заключенных
осмотрел его, позвал для консультации профессора-легочника, тот тоже
прослушал. Постояли, поговорили между собой и сказали Авсеенкову: "У
больного общее воспаление легких, полное истощение, авитаминоз, сердце
изношено. Дела его плохи, вряд ли проживет больше двух дней. Нужны
лекарства, кислород, уход, но при таком истощении всего организма уже
ничего не поможешь".
Отец Арсений почти старик. В "особом" не один год, за это время барак
не один раз обновлялся, из "старожилов" осталось человек десять-
двенадцать. Глядя на "старожилов", начальство лагерное и сами
заключенные искренне удивлялись - как и почему эти "патриархи" барака
еще живы.
Вызвали через надзирателя фельдшера, осмотрел он о. Арсения издалека,
с расстояния двух метров, бросил аспирин, градусник дал Авсеенкову,
чтобы тот измерял температуру о. Арсению, посмотрел, что сорок с
лишним и, сказав "грипп", ушел.
О.Арсению все хуже и хуже. Друзья видят, что пришел его черед умирать,
пытаются спасти. Окольными путями послали в больницу ходока,
включились в помощь дружки из уголовников, обхаживают надзирателей,
где-то достали сухую горчицу, малину, несли все, что могли. Ходок,
проникший через верных людей в больницу, просит помощи, лекарства,
рассказывает, что с о. Арсением. Врач ходока выслушал и спросил:
"Сколько лет зеку и в лагере который год?" Ходок объясняет, что
больному сорок девять и в "особом" три года.
Врач на это только ответил: "Вы что, думаете, что лагерь "особого
режима" - санаторий и зеки в нем до ста лет должны жить? Ваш больной
рекордсмен, три года прожил. Пора и честь знать. Лекарств нет, для
фронта нужны".
...Температура поднималась, все чаще и чаще исчезало сознание.
Авсеенков аспирином с малиной о. Арсения поит, Сазиков тряпку горчицей
обмазал и положил на грудь и спину. Врачи из заключенных, придя с
работы, тоже помогают, чем могут, но о. Арсению становится все хуже и
хуже, затихать временами стал. Умирает.
Смерть в лагере дело обычное, привыкли все к ней, а тут все, как один
человек, как-то по-особому переживали. (Из конца в конец только и
слышалось: "Умирает о. Арсений, умирает Петр Андреевич". Ибо для
каждого сделал он что-то хорошее, доброе. Уходил человек необычный,
понимали это и политические и уголовники.) (Фраза в скобках включена
мною в воспоминания только после смерти о. Арсения и принадлежит
Сазикову и Алексею-студенту.)
Молится и молится о. Арсений, чувствует помощь друзей своих, но
постепенно стал затихать.
"Отходит", - проговорил кто-то. Затих о. Арсений и сам чувствует, что
умирает: барак, Сазиков, Авсеенков, Алексей, врач Борис Петрович - все
куда-то ушло, провалилось, пропало.
Через какое-то время о. Арсений почувствовал необычайную легкость,
охватившую его, и услышал, что его окружает тишина. Спокойствие пришло
к нему. Одышка, мокрота, заливавшая горло, жар, сжигавший тело,
слабость и беспомощность исчезли. Он чувствовал себя здоровым и
бодрым.
Сейчас о. Арсений стоял около своих нар, а на них лежал худой,
истощенный, небритый, почти седой человек со сжатыми губами и
полуоткрытыми глазами. Около лежащего стояли: Авсеенков, Сазиков,
Алексей и еще несколько заключенных, знаемых и любимых о. Арсением.
О.Арсений стал вглядываться в лежащего человека и вдруг с удивлением
осознал, что это же лежит он, о. Арсений.
Друзья, собравшиеся около нар, огромный барак с его многочисленным
населением, обширный лагерь вдруг стали как-то особенно видные.
Арсению, и он понял, что сейчас видит не только физический облик
людей, но и душу их.
Сквозь охватившую его тишину он видел движение заключенных, не слышал,
но почему-то отчетливо понимал, что говорили и думали эти люди. Со
страхом понял о. Арсений, что видит состояние и содержание каждой души
человеческой, но, однако, он уже не был с этими людьми, он уже не жил
в том мире, из которого только что ушел.
Невидимая черта четко отделяла его от этого мира, и эту невидимую
черту он не мог преодолеть.
Вот Сазиков поднес кружку с водой к "его" губам и попытался влить в
рот, но не смог. Вода облила лицо. Что-то говорили между собой
Авсеенков и Алексей и другие стоящие люди.
Отец Арсений, стоя в ногах своего собственного тела, смотрел на себя и
окружающих людей, как посторонний, и вдруг понял, что душа его
покинула тело, и он, иерей Арсений, физически мертв.
Отец Арсений растерянно оглянулся, барак уходил в темноту, но где-то в
темноте, далеко-далеко горел ослепительный свет.
Сосредоточившись, о. Арсений стал молиться и сразу почувствовал
спокойствие, понял, что надо куда-то идти и пошел к ослепительному
свету, но, сделав несколько шагов, вернулся в барак, подошел к своим
нарам и, смотря на Алексея, Александра Павловича, Иванова, Сазикова,
Авсеенкова и многих, многих, с кем проходил в лагере тернистый путь
страданий, понял, что не может оставить этих людей, не может уйти от
них.
Став на колени, он стал молиться, умоляя Господа не оставить Алексея.
Авсеенкова, Александра, Федора, Сазикова и всех тех, с кем он жил в
лагере.
"Господи! Господи! Не оставь их! Помоги и спаси!" - взывал он и
особенно просил Матерь Божию, умоляя Ее не покинуть, не оставить
Милостью Своей заключенных "особого",
Молясь, плача, умоляя и взывая ко Господу, Матери Божией и Святым,
просил о. Арсений милости, но все было безмолвным, и только барак и
весь лагерь предстали перед духовным взором иерея Арсения как-то
особенно. Весь живущий лагерь со всеми живущими в нем заключенными и
охраной увидел о. Арсений как бы изнутри. Каждый человек нес в себе
душу, которая сейчас была ощутимо видна для о. Арсения.
У одних душа была объята пламенем веры и опаляла этим пламенем
окружающих, у других, как у Сазикова и Авсеенкова, горела небольшим,
но все разгорающимся огнем, у некоторых искры веры тлели, и нужен был
только приход пастыря. чтобы раздуть их в пламя. Но были люди, у
которых душа была темной, мрачной, без малейшего намека на искру
Света. Всматриваясь сейчас в души людей, раскрывшиеся ему по велению
Божию, о. Арсений испытал величайшее волнение.
"Господи! Господи! Я жил среди этих людей и не замечал, и не видел их.
Сколько прекрасного несут они в себе, сколько здесь настоящих
подвижников веры, нашедших себя среди окружающего мрака духовного и
невыносимых человеческих страданий, и не только нашедших себя для
себя, но отдающих жизнь свою и любовь окружающим людям, помогающих
всем словом своим и делом.
Господи! Где же я был, ослепленный своею гордостью и малое делание мое
принявший за большое!"
Отец Арсений видел, что Свет веры горел не только у заключенных, но
был у некоторых людей охраны и администрации, по мере сил своих и
возможностей совершавших добро, а для них это было большим подвигом.
"К чему все это, - пронеслось в мыслях о. Арсения, - к чему?" Он
стоял, всматриваясь в духовный мир людей, людей, с которыми он
постоянно жил, общался, говорил или видел, и каким неожиданно
многообразным и духовно прекрасным предстал он перед ним. Люди,
казавшиеся в общей массе заключенных духовно опустошенными и
обезличенными, несли в себе столько веры, столько неисчерпаемой любви
к окружающим, совершали добро и безропотно несли свой жизненный крест,
а он, о. Арсений, живя с ними рядом, он - иеромонах Арсений - видел
только около себя и не заметил их, не увидел этого, не нашел общения с
этими людьми.
"Господи! Где же был я? Прости и помилуй мя, что я только видел себя и
обольщался собой, мало верил в людей".
Склонившись, о. Арсений долго молился. Поднявшись с колен, он увидел,
что стоит еще в лагере, но раскрывшееся ему видение лагеря исчезло,
пропали и нары, и барак. О.Арсений стоял у выхода из лагеря,
кинжальные лучи прожекторов пробегали по территории его, у ворот
стояли часовые. Была ночь, лагерь спал.
Обернувшись к лагерю, о. Арсений благословил его и стал молиться о
тех, кто оставался в нем:
"Господи! Как я оставлю их? Как буду без них? Не остави всех здесь
живущих Своею милостью. Помоги им", - и, опустившись на колени в снег,
стал молиться.
Было холодно, ветер бросал снег, а о. Арсений стоял и ничего не
чувствовал. Он долго молился и, поднявшись с колен, вышел из лагеря.
Миновал охрану и пошел по дороге. В темноте ночи где-то далеко-далеко
горел яркий зовущий свет, вот к нему и пошел о. Арсений. Шел легко,
спокойно. Миновал лес, поселок и вдруг вошел в свой город, где была
его, именно его церковь. Церковь, где он начинал служение,
церковь-храм, в которую он вложил вместе со своими духовными детьми
много сил, чтобы восстановить старинное, древнее ее великолепие. "Что
это, Господи! Почему я здесь?" - проговорил он про себя и вошел в
церковь,
Первое, что он увидел, была икона Божией Матери, та древняя
чудотворная икона, скорбный лик которой проникновенно и внимательно
взирал на приходящих к Ней. В церкви все было так же, как он когда-то
оставил ее, но сейчас она была полна народа, причем собравшихся было
необычайно много. Лица молящихся были радостными и смотрели на икону
Божией Матери.
Отец Арсений пошел к алтарю, молящиеся расступились, образуя проход, и
он, с восторгом и благоговением смотря на иконы, как-то особенно легко
шел вперед. Войдя в алтарь, стал готовиться к служению, хотел снять
телогрейку, чтобы одеть облачение, но кто-то стоящий рядом
повелительно сказал: "Не снимайте, это тоже облачение для служения".
Взглянув, о. Арсений увидел свою стеганку, но она была какая-то
сверкающая, ослепительно белая. Надев епитрахиль, он стал совершать
служение и удивился: алтарь был залит ярким светом, вся церковь
светилась, иконы как-то особенно выглядели на стенах и, казалось,
ожили, молящихся было много, и они все углубились в молитву, и при
этом лица их были радостными.
Совершая обедню, о. Арсений увидел, что вместе с ним служат
иеросхимонах Герман, иерей Амвросий, дьякон Петр и еще несколько
иереев. И он, о. Арсений, знает всех сослужащих с ним, а сбоку в
алтаре скромно стоят владыки Иона, Антоний, Борис, его духовный отец и
друг владыка Феофил, и они радостно смотрят на него, о. Арсения.
"Господи! - подумалось о. Арсению. - Ведь они давно умерли, а сейчас
здесь. Хорошо, что мы вместе".
Служит о. Арсений, а душу его переполняет радость, молитва охватывает
всего и поднимает ввысь.
Благословляя молящихся, увидел о. Арсений, что стоящих он тоже знает.
Вот дети его духовные, вот прихожане этой церкви, а этих встречал и
общался в своих странствиях или лагерях, жил когда-то с' этими людьми.
И все эти люди за кого-то молятся, просят. Взглянул о. Арсений на этих
людей и отчетливо понял, что они, как и владыки и священники,
сослужащие с ним, умерли, кто давно, а кто и недавно.
"Матерь Божия, что же это такое?" - пронеслось в мыслях о. Арсения,
но, не ответив себе на этот вопрос, весь ушел в служение и молитву.
Совершает обедню о. Арсений и чувствует, что сгорает он от радости и
тепла внутреннего. Принял Святых Тайн, окончил служение и припал к
образу Царицы Небесной Владимирской, моля о прощении грехов своих.
"Призвал меня, Мати Божия, на суд Свой Отец Небесный, ибо умер я, не
остави меня грешного и буди заступница и ходатаица о душе моей грешной
у Царя Небесного. Не остави меня. На Тя уповаю, аз есмь грешен и
недостоин". Молясь о прощении грехов своих, просил он Матерь Божию не
оставить Своею помощью всех, кого знал и кто оставался в миру. Просил
за детей своих духовных и за тех, кто в лагерях с ним жил и там
оставался. Просил за Алексея-студента, Сазикова, Авсеенкова,
Абросимова, Алчевского и многих, многих лагерных. Ушел весь в молитву,
забыл о времени и так просил Царицу Небесную, что, казалось, молящиеся
в храме слышали его молитву. Беспрерывно повторяя: "Мати Божия! Не
остави их, страждущих", - плакал об оставленных навзрыд, заливаясь
слезами.
Сжимается, ноет сердце о. Арсения - как же будут жить друзья его,
оставленные в лагере? Знает: тяжко там, невыносимо и, припадая к иконе
Божией Матери, просит и просит не оставить друзей его, помочь им,
облегчить страдания и муки, превышающие меру человеческих тягот... И
вдруг услышал голос, исполненной необычайной мягкости, отчетливости и
в то же время повелительности;
"Не пришел еще час смерти твоей, Арсений. Должен ты еще послужить
людям. Господь посылает тебя помогать детям моим. Иди и служи, не
оставлю тебя помощью Своею".
Отец Арсений поднял голову, взглянул на икону и увидел, что Матерь
Божия как бы сошла с иконы и стоит на месте ее. О.Арсений, пораженный,
упал у ног Матери Божией и только повторяет: "Матерь Божия, не остави
их. Помилуй мя грешного", - и опять услышал голос: "Подними лицо свое,
Арсений, взгляни на Меня и скажи Мне, что хотел сказать и думал".
Поднял лицо о. Арсений, взглянул на Матерь Божию и, пораженный
добротой Ее и величием неземным, склонившись низко, сказал:
"Матерь Божия, Владычица! Да исполнится воля Твоя и Господа, но я стар
и немощен. Смогу ли я послужить людям, как Ты, Владычица, хочешь?"
А Матерь Божия продолжала; "Не один Ты у Меня, Арсений, со многими
людьми служить Мне будешь, помогут тебе, и ты с ними многим поможешь.
Показал тебе Господь сейчас, что у Него помощников много. Показал тебе
Господь Души людей, населяющих лагерь, не думай, что ты один
совершаешь добро, во многих людях живет вера и любовь. Иди и служи
Мне. Помогу тебе". И почувствовал о. Арсений, что коснулась головы его
рука Матери Божией.
Встал о. Арсений с колен, вознес молитву еще и еще раз, снял
епитрахиль, поклонился всем молящимся и священству и опять понял, что
всех молящихся в храме знает, большинство из них провожал он в
последний путь и жизнь свою как-то связал с этими людьми.
Подошел к Царским вратам, встал на колени и, поднявшись с колен,
обратился к молящимся, прося их молитв и помощи, и пошел к выходу из
храма, благословляемый народом. Вышел из храма, душу переполняла
радость. Идти было легко, шел к бараку, в лагерь. Лес, дорога, дома -
все мелькало и неслось мимо него. Прошел мимо охраны, вошел в барак,
увидел свой лежак, тело свое, лежащее на нем, людей, окружавших его.
Вошел, лег на лежак и услышал разговор: "Все теперь) Холодеет. Умер
наш о. Арсений. Пять часов уже прошло, скоро подъем, придется сообщить
старшему".
Кто-то из окружающих продолжал: "Осиротел барак, многим помогал. Мне,
боровшемуся всю жизнь против Бога, показал Его, и показал делами
своими".
Неожиданно о. Арсений глубоко вздохнул и, испугав и поразив всех
окружающих, проговорил: "Уходил я в храм, да вот Матерь Божия сюда к
вам послала". И слова эти никому не показались странными или
удивительными, так неожиданно поразительным было его возвращение к
жизни.
Недели через две встал о. Арсений, но как-то странно ему все стало в
бараке, по-другому и жизнь и люди видны. Все ему, чем могут, помогают,
кто что может от обеда урвет и несет. Надзиратель Справедливый масла
сливочного стал приносить и Сазикову отдавал для о. Арсения. Встал,
ожил о. Арсений. Тяжелая болезнь ушла. Господь и Матерь Божия послали
его служить людям, послали в мир.
цит по кн. "Отец Арсений"
|
