д. Андрей Кураев
православный христианин
Тема: #43743
Сообщение: #1428330
04.07.05 11:48
|
2 ПРОДОЛЖЕНИЕ
Молодая русская аристократка, княжна Мария Васильчикова, жившая в эмиграции в Германии и участвовавшая в антигитлеровском заговоре 1944 года, писала 31 марта 1945 года в своем дневнике, что волосы встают дыбом от рассказов о том, как советские поступают с женщинами в Силезии (массовое изнасилование, множество бессмысленных убийств и т. п.)25.
Никогда ранее, ни в 1814 году во Франции, ни в 1914 году в Восточной Пруссии, русский солдат не пятнал себя так тяжко, как в 1945-м. Уроки “гражданки”, опыт безбожия превратили благородного русского воина в свирепое, алчное и похотливое чудовище, потерявшее не только божеский, но и человеческий облик. Чего стоят одни массовые групповые изнасилования, начавшиеся во время штурма Зимнего в 1917 году26 и откликнувшиеся в покоренной Германии в 1945-м. Собакам, верно, тошно было бы смотреть на такое, а наши — и глядели, и делали.
Ни союзники на Западе, ни даже немцы в оккупированной Европе не действовали так отвратительно, как мы в Германии, а ведь мы пятьдесят лет называли себя освободителями Европы, забывая, что за это освобождение мы взяли неслыханную цену: от грабежей и насилий 1945 года до отторжения многих областей Польши, Германии, Чехословакии, Румынии, Финляндии и навязывания самим восточноевропейским народам на долгие десятилетия тоталитарного оккупационного режима, безбожия и классовой ненависти. Своим отношением к поверженному врагу мы опозорили нашу великую победу и еще более отягчили совесть народа.
* * *
А теперь подведем итог. В уходящем столетии мы как народ, российский народ, совершили тягчайшие преступления. Впервые в истории человечества осмелились мы восстать на Бога и семь десятилетий вести войну против Святыни — не против Церкви, не против какой-либо религии, а именно против Самого Творца мирозданья, против самой идеи божественного. Ни один народ, ни одна страна никогда не решались до нас на такое.
Лишь французы во время их Великой революции попытались было отвергнуть Бога — но, ужаснувшись, сам Робеспьер провозгласил в Конвенте 20 прериаля II года, или по-старому 8 июня 1794 года, культ Высшего Существа — l’Кtre Suprкme, подтвердил веру в бессмертие души и сжег картонную статую атеизма в Тюильрийском саду27. Прошло еще шесть лет, и 5 июня 1800 года консул Бонапарт обратился к миланскому духовенству со словами: “Никакое общество не может существовать без морали, а настоящая мораль немыслима вне религии. Следовательно, прочную и постоянную опору государству дает только религия. Общество, лишенное веры, похоже на корабль, лишенный компаса... Наученная своими несчастиями, Франция наконец прозрела; она осознала, что католическая религия подобна якорю, который один только может дать ей устойчивость среди обуревающих ее волнений”28.
Нам Бог, религия, нравственность не нужны были семьдесят лет, с 1917 по 1988 год. Мы боролись против Бога с неистовством необычайным, превозносясь выше всего, именуемого Богом или святынею. Но как раз к таким, как мы, обращены евангельские слова: если же кто скажет хулу на Духа Святого, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем, но подлежит он вечному осуждению (Мф. 12: 32; Мк. 3: 29). И страшное осуждение это пало на наши головы.
Мы залили землю нашу братской кровью и осквернили ее на много поколений вперед. Страдания жертв, слезы вдов и сирот, последние стоны истаивающих от голода — они на нас. В России свершились небывалые мерзости и жестокости. А когда у нас достало сил и обстановка была подходящей, мы вынесли нашу злобу и бесчеловечную жестокость за границы России, излив ее на иные народы. Неужели все это возможно забыть? Как гулящей жене из притчи, “поесть и обтереть рот свой и сказать: „я ничего худого не сделала”” (Прит. 30: 20)? Нет, такого не будет, и надеяться нечего. Дети отвечают за грехи отцов. “Кто родится чистым от нечистого? Ни один” (Иов, 14: 4). Великого и страшного закона этого никто не отменял и не отменит никогда.
Причины наших сегодняшних неудач, причины нашей безмерной слабости, причины некачественности нашей демократии и уродливости нашего капитализма не в ошибках Горбачева, Ельцина или Гайдара, не в том, что демократия и капитализм “неорганичны” для русской души или что мы до них “еще не доросли”, нет. Причины нашей бедственности лежат в тех делах, которые мы и отцы наши сотворили в прошедшие десятилетия. И нет такой политической или экономической модели, которая могла бы сделать нынешнюю Россию процветающей и свободной. Нет и не может быть такого гениального политика, который бы ввел нынешний русский народ на равных в мировое сообщество наций. На челе нашем — каинова печать братоубийства и богоубийства. И путь с этой печатью только один — в геенну огненную. Воистину, “оравшие нечестие и сеявшие зло пожинают его” (Иов, 4: 8).
* * *
И все же, пока жив человек, он не должен отчаиваться. Сколь бы ни были тяжки грехи, сама длящаяся его жизнь есть свидетельство надежды, свидетельство того, что Бог еще видит для грешника возможность исправления. Прошлую вину всегда можно изгладить, если страстно, в полноте сердца пожелать этого. Но для такого изглаживания прошлого обязательно, во-первых, осознание прошлых преступлений именно как преступлений, а во-вторых, ненависть к этим преступлениям, к себе самому как к их свершителю и жгучий стыд за содеянное. Именно это состояние наименовали греки metanoia — изменение ума, а наши предки перевели словом покаяние.
Покаяние — это целая наука, и счастлив тот человек, который с детства навык в ней. Он знает, что уничтожиться зло может только искренней и ясной просьбой о прощении. Злодей, дабы перестать быть злодеем, должен при внутреннем желании к исправлению ясно и явно просить о прощении того, кому причинил он зло. Как, казалось бы, просто сказать “прости меня” — и как невероятно трудно искренно это сделать. Легче камни ворочать. Зло защищает себя, и кающемуся всегда надо немалым волевым усилием разрушать эти линии обороны, воздвигнутые из тщеславия, самолюбия, гордости, боязни “потерять лицо”, “осквернить память прошлого”. Но зато какая радость и легкость наполняют сердце, когда “волшебные слова” сказаны с последней прямотой и прощение получено. Силы вливаются в раскаявшегося, в нем рождается явственное чувство свободы, подобное чувству полета во сне. Только плоды раскаяния — не сон, а явь. Покаяние — царский путь победы над всяческим злом и неправдой.
Но часто люди годами не могут решиться встать на этот путь и остаются в жестоком разладе с собой и с самыми близкими. Зло знает множество хитроумных способов, не допускающих рождения покаяния в человеке, и суммарно они могут быть сведены к двум приемам — попытке забвения злодейства или оправдания его. Пытаться забыть зло, надеяться, что его забудет пострадавший, — наивная, хотя и распространенная практика жизни. В действительности зло никогда не забывается до конца, если оно не раскаяно. Мелкие злодеяния, постепенно накапливаясь смертоносной радиацией в душах и объекта, и субъекта злодейства, вызывают в конце концов смерть любви, дружбы, доверия. Злодеяния крупные, возвращаясь то сном, то кошмарным бредом, полностью выжигают душу. И тогда человек начинает убеждать себя, что зло, которое сотворил он, есть вовсе не зло, а добро или хоть и зло, но обыкновенное, какое все совершают. Один из приемов безответственных психотерапевтов при снятии стресса — показать пациенту, что его желания или действия суть не патология, а норма: “все такие же”. И собственная совесть часто становится таким психотерапевтом. Но оттого, что зло назвать добром, добрее оно не станет, да и распространение своего зла на всех сути зла нисколько не меняет. Такие психотерапевтические методы — наркоз, анальгин, но отнюдь не лечение болезни. Зло лечится только покаянием в нем, так же, как больной зуб — визитом к стоматологу, а не жеванием обезболивающих таблеток.
Мы совершили в недалеком прошлом невероятные злодеяния и преступление всех возможных человеческих законов. Возьмем десять заповедей Моисеевых, какая из них не нарушена бесчисленное число раз не отдельными ворами и татями, не горсткой безумцев богохульников — такие действительно встречались во все века, — но всем государством нашим, всем почти нашим обществом, оправдывавшим, поддерживавшим и использовавшим злодеяния власти в своих личных интересах? И по закону человеческому, и по Божескому за соделанные нами и отцами нашими преступления мы тысячекратно повинны смерти. Но Россия еще жива, и более того, не нашим усилием, но вполне чудесно освобождена от семидесятилетней безбожной и человеконенавистнической коммунистической тирании. Означает ли это освобождение прощение? Нет. Нельзя простить того, кто о прощении и не думал просить. Данный нам дар — это не дар прощения, но дар возможности осознать свои грехи и раскаяться в них. Совсем не случайно Перестройка началась с фильма Тенгиза Абуладзе и с “Архипелага” Александра Солженицына — рассказ об ужасах советских застенков был исполнением обета, данного Богу в “раковом корпусе”, а ключевыми в “Покаянии” стали слова старухи о возвратной “дороге к храму”. Ведь покаяние — это не только средство прощения греха, но и единственный путь возвращения человека к поруганному им Творцу его.
И точно, в 80-е годы мы проиграли войну не мировому сионизму, не капитализму, не Соединенным Штатам, не НАТО. Мы проиграли войну Богу, мы капитулировали перед Ним. И возникший из небытия, опять же в чудесно малые сроки, некогда с великими хулениями взорванный храм Христа Спасителя есть зримый символ Его победы и полного поражения апокалиптического красного зверя с именами богохульными, который есть мы.
Ныне три пятых граждан России считают себя верующими, каждый второй объявляет себя православным христианином, каждый восьмой раз в месяц или чаще приходит в молитвенное собрание единоверцев — в церковь, мечеть, синагогу. Для этой части нашего общества слова о покаянии понятны и конкретны, когда речь идет о них самих. Да и многие из еще не нашедших своего “пути к храму” знают на опыте, сколь чудесно меняет жизнь глубокое и искреннее раскаяние.
Но войну Богу и правде Его проиграл не каждый из нас по отдельности, но все мы вместе. Эту войну проиграл весь народ русский, в 1917 году восставший не столько против царя, помещиков и капиталистов, сколько против Бога и Его абсолютных законов. Расправа со старой властью, с высшими сословиями, уничтожение всех личных и имущественных прав были частными проявлениями богоборчества. “Если Бога нет, то все дозволено”, — сказанные героем Достоевского слова эти стали, по сути, главным лозунгом революции.
Конечно, не все, далеко не все русские люди сделались богоборцами и законопреступниками. Но значительная часть — стала, а еще большая, проявив преступную теплохладность и трусость, пыталась занять нейтральную позицию или “встать над схваткой”. “Разве мы в те самые дни (лета 1918 года. — А. З.) много думали... о междоусобной братской борьбе? Где-то там кто-то дерется, далеко, нас это не задевает, ну и ладно... и по человеческой немощи я, как и очень многие военные, интеллигенты, духовные, укрывался за словом нейтралитет”, — искренно каялся через много десятилетий митрополит Вениамин29. “В Ростове и Новочеркасске было еще много немобилизовавшихся (в Белую армию. — А. З.) офицеров, гулявших по улицам и кутивших по ресторанам... — вспоминал депутат IV Государственной Думы и начальник хозяйственной части Добровольческой армии Л. В. Половцов. — В армию пошли случайно попавшие на Юг сербские офицеры, пленные чехи и беззаветно отдавали свою жизнь во имя общеславянских идеалов; а эти местные офицеры объявили себя нейтральными... Их трусость была жестоко наказана. Все, кто не умел хорошо укрыться, после отхода армии из Ростова были с величайшими издевательствами убиты. Таких оказалось, по счету большевиков, около трех тысяч”30.
Лишь горстка граждан стасемидесятимиллионной страны волей души, силой слова и острием штыка восстали против всеобщего безумия, богоборчества, беззакония. Маленькими группками, а то и поодиночке со всей Руси пробирались они на Дон к Каледину с одной мыслью — отдать жизнь за Россию. “Если нужно, — ответил на вопрос о вероятной неудаче Белого движения генерал Лавр Корнилов, — мы покажем, как должна умереть Русская Армия”. И — показали.
Почти всегда сдержанный, отстраненно-холодный, “с руками, заложенными за спину”, Иван Бунин обрел совсем иной, не свойственный ему тон, вспоминая солдат “Белого дела”:
“Пусть не всегда были подобны горнему снегу одежды белого ратника, — да святится вовеки его память! Под триумфальными вратами галльской доблести неугасимо пылает жаркое пламя над гробом безвестного солдата. В дикой и ныне мертвой русской степи, где почиет белый ратник, тьма и пустота. Но знает Господь, что творит. Где те врата, где то пламя, что были бы достойны этой могилы? Ибо там гроб Христовой России. И только ей одной поклонюсь я в день, когда Ангел отвалит камень от гроба ее”31.
Старец митрополит Вениамин, вернувшись в 1947 году из эмиграции и доживая последние годы на покое в Псково-Печерском монастыре, отбросив обычную для него осторожность, так оценил, обращаясь к “красному читателю”, “Белое дело”, которое знал далеко не понаслышке: “Пусть белые даже не правы исторически, политически, социально. Но я почти не знаю таких белых, которые осуждали бы себя за участие в этом движении. Наоборот, они всегда считали, что так нужно было, что этого требовал долг перед Родиной, что сюда звало русское сердце, что это было геройским подвигом, о котором отрадно вспомнить. Нашлись же люди, которые и жизнь отдали за „единую, великую, неделимую”... не раскаивался и я... Много было недостатков и даже пороков у нас, но все же движение было патриотическим и геройским. Не случайно оно получило имя „белое”. Пусть мы были и сероваты, и нечисты, но идея движения, особенно в начале, была бела. Христиане мы плохие, христианство — прекрасно”32.
“Если бы в этот трагический момент нашей истории не нашлось среди Русского народа людей, готовых восстать против безумия и преступлений советской власти и принести свою кровь и жизнь за разрушаемую Родину — это был бы не народ, а навоз для удобрения беспредельных полей Старого Континента, обреченный на колонизацию пришельцев с Запада и Востока. К счастью, мы принадлежим к замученному, но великому Русскому народу”, — писал в Париже генерал Антон Деникин33. Они, те, кто остались лежать непогребенными в бескрайних южнорусских степях, те, кто были зверски казнены в Крыму в 1920 году, те, кто унесли горсти родной земли на чужбину в изгнание, — они принадлежат “к замученному, но великому Русскому народу”. Они принадлежат — а мы?
В схватке, сжигавшей Россию в 1917 — 1922 годах, не могло быть нейтральных. Все акценты, все цели были тогда сформулированы предельно ясно. На одном — безумие богоборчества, “пожар до небес”, позор Брестского мира, стакан человеческой крови и глумление над всеми вековыми установлениями человечества: “Иисуса на крест, а Варавву — под руки и по Тверскому... Богу выщиплю бороду, молюсь ему матерщиной...”34 На другом — вера или хотя бы почтение к вере и закону отцов; любовь к Отечеству; самопожертвование; пусть и искаженное трагизмом времени и извечным несовершенством падшей человеческой природы благородство мыслей и чувств.
Да, были революционеры-идеалисты вроде Кропоткина и Плеханова, но “под серпом и молотом” жить они не смогли. Да, были воры, бандиты и погромщики среди белых, но их, как правило, не прощали. Деникин прогнал из армии генерала Май-Маевского за допущение грабежей в Харькове, Шкуро вешал зачинщиков еврейского погрома в Воронеже; барон Врангель — “экспроприаторов” из Горской дивизии в Великокняжеской35.
Нравственное основание обнажилось в те годы с предельной для нашего несовершенного мира ясностью. И выбор был сделан каждым, свободный выбор. И большинство не пошло по пути Правды, Истины и Жизни, предпочитая или откровенное зло и беззаконие, или “нейтралитет”, как будто между законом и его попранием может быть нейтральная позиция.
Мы ныне стоим в конце того неправедного пути, который избрали деды наши восемь десятилетий назад. И мы будем содельниками их до тех пор, пока не изменим ум, пока не возненавидим “черное дело”, сотворенное отцами. Удивляться нашим постоянным послеперестроечным неудачам нет причины. Они в буквальном смысле слова закономерны. И Абсолютный нравственный закон будет бить нас вновь и вновь за дела отцов, пока мы не скажем Богу и тем, кто отдавали жизнь за его Правду: простите нас.
Прошлое нельзя забыть и невозможно оправдать, его можно только принять и, приняв, вновь, на этот раз верно, сделать выбор, столь неправильно осуществленный нами тогда.
В этом и есть смысл покаяния. Но покаяние народа не во всем подобно покаянию человека. Это не церковное таинство, или, может быть, не только церковное таинство, но и общественно-политический акт. Начавшись в сфере общественного сознания, он должен осуществиться в праве, в образовании, в идеологии, в политике и экономике, иными словами, во всей полноте жизни нашего общественного организма.
Мне уже приходилось писать, что сейчас мы живем в системе советского и постсоветского права, советского и постсоветского образования, советской и постсоветской идеологии, политики и экономики и из этой привычной системы выходить не желаем36.
Право — точный инструмент для ориентации в историческом пространстве — ясно указывает нам, что, поскольку ни один закон, действовавший до 1917 года, у нас не действует, а все советские законы, если они правомерно не отменены, действуют, мы — наследники разрушителей “старого мира”, а не его защитников. Для того чтобы расстаться с этим тлетворным наследством и вступить в права владения другим, историческим, необходимо формально-юридическое восстановление правопреемства с той Россией, которую наши деды разрушили “до основания”. Пока этого мы не сделали, мы — дети Ленина, а не Лавра Корнилова и дела Ленина — наши дела. “Дело Ленина в сердце каждом. Верность партии делом докажем”. Помните?
И как истинно хорошие дети, мы храним тело отца, его многочисленные статуи и изображения. Мы бережем его имя и имена его товарищей в названиях городов и областей, улиц и площадей. Где имена Корнилова и Деникина, Столыпина и Витте, полковника Нежинцева и генерала Духонина, Миллера, Кутепова, адмирала Колчака? Где доски и памятники на местах массовых казней, на стенах зданий ЧК и НКВД? Декоммунизация в нашем обществе, чуть начавшись в 1991 — 1994 годах, полностью захлебнулась. Успели кое-что переименовать в Москве и Петербурге, вернуть названия нескольким городам, воздвигнуть крест на Бутовском полигоне — и остановились. Санкт-Петербург у нас нынче окружен Ленинградской областью, Екатеринбург — Свердловской. А Вятке, Симбирску, Екатеринодару, Царицыну, Гжатску вовсе не пожелали вернуть имена.
Более того, президентским указом день 7 ноября объявили праздничным днем “национального примирения”. Это уже просто кощунство над памятью миллионов жертв беззаконного коммунистического режима, над теми героями, которые не пожалели своих жизней в неравном бою, пытаясь спасти честь России. Добро не может примириться со злом, Христос — с Велиаром. Либо белое дело — зло, а красное — добро, либо — наоборот. Нам необходимо определиться, сообразуя свой выбор с нравственным законом, со своей совестью. Иначе день национального примирения станет днем примирения со всем тем, что дал России Октябрьский переворот 1917 года. День 7 ноября мог бы быть днем национальной скорби, днем покаянным, когда бы мы вспоминали ошибки отцов и смиренно умоляли Спасителя о прощении. Примиряться же, как любят говорить сейчас, на нулевом варианте, без покаяния за соделанные беззакония, без горьких слез за моря пролитой нами крови, — тлетворно. Наши дети вырастут абсолютными циниками и вконец погубят и себя и страну, если мы не научим их различать добро и зло в делах человеческих. История должна учить, как-то даже стыдно об этом трюизме напоминать.
А что мы имеем сейчас?
Нравственная история Отечества не написана. Дела предков не выверены по шкале правды. Семьдесят лет мы лгали и учили лжи. И мы так свыклись с ложью, что перестали верить в правду, правда релятивизировалась. Своя правда — у белых, своя — у красных. В чем-то прав Николай II, а в чем-то убивший его Ленин. При таком подходе все хорошие и все плохие. Но как тогда мы сможем оценить настоящее и определить пути в будущее? Если не по компасу правды, то по какому иному прибору мы будем выверять курс корабля? По выгоде, доходу, богатству? Но и они у всех разные. Да и можно ли при такой шкале осуждать нуворишей, вкусно живущих и плюющих при этом и на нищающий народ, и на разваливающуюся страну? Своя рубашка ближе к телу — так, что ли?
Более полутора тысяч лет для европейца образцом нравственного прочтения истории являются исторические книги Библии. Единственный положительный герой в них — Бог. Все люди — несовершенны, грешны. Даже такие благоговейно почитаемые патриархи, как Авраам или Иаков, такие великие вожди и судьи народа, как Моисей и Гедеон, такие славные цари, как Давид и Соломон, — все они оступались, падали, впадали в тяжкие прегрешения. Об этих грехах древний летописец не боится говорить подробно. Он знает: чужие ошибки и их неизбежные последствия вразумляют и наставляют намного лучше, чем бесконечный панегирик. Более того, из этих ошибок выводятся последовавшие затем беды Израиля, а из преодоления ошибок — успехи и победы. Абсолютным же мерилом правды является Сам Законодатель — Творец бытия.
Древний летописец не устает говорить о каждом царе и правителе, стремился ли он, несмотря на все ошибки и заблуждения, к правде Божьей или всецело служил греху. Под каждое деяние, каждое правление подведена нравственная оценка. Не все согласятся со всем набором критериев, используемых летописцем, но метод в целом вряд ли вызовет возражения. Ведь и мы оцениваем свои дела и дела других постоянно.
И вот мы опять в 1917 годе. Хорошо было делать то, что делали революционеры? Хорошо было, например, конфисковывать имущества, проводить полную национализацию частной собственности, банковских вкладов, земли? Если хорошо, то что тогда возразим мы Гайдару, обесценившему практически до нуля вклады в 1992 году, или Чубайсу, приватизировавшему народное хозяйство по своему вкусу? Они вели себя, как достойные наследники экспроприаторов 1918 года. А если плохо делали революционеры, то почему мы должны с ними примиряться, а не осуждать эти дела и не исправлять их? То же можно сказать и о богоборчестве, об уничтожении духовенства и верующих мирян, о надругательствах над святынями всех религий. Если это хорошо, то продолжим в том же духе, а если плохо, то осудим свершителей таковых святотатств, ничего не скрывая и никого не обеляя. А массовые репрессии, террор, расстрел тысяч заложников, лагеря Соловков и Воркуты, Магадана и Норильска, а депортации народов, а надругательства над честью женщин в застенках НКВД, а пытки и избиения на следствии? И наконец, наши злодеяния в Польше и Прибалтике в годы революции и вторичной оккупации, в Германии и Венгрии в конце Великой войны. А Германия 1953-го, Венгрия 1956-го, Чехословакия 1968-го? Да всего не перечесть. Но в истории все это должно быть сказано без утайки, без стыдливой скороговорки, с точными фактами, датами, именами. И всему должна быть дана четкая нравственная оценка.
То же самое следует сделать и с историей дореволюционной. Все безнравственные деяния царей и их фаворитов, все неразумные и жестокие повеления должны быть вскрыты, рассказаны. Мы должны также показать те мотивы, которыми руководствовались и правители старой России, и ее красные властители, принимая свои решения. Из мотивов многое становится еще яснее, чем из свершившихся дел.
Но одновременно с написанием этой нравственной истории Отечества мы обязаны свершить суд над недавним прошлым. Над тем прошлым, которое довлеет нам.
Подобно немцам, осудившим свое нацистское прошлое, мы обязаны судить прошлое коммунистическое. Судить по тем законам, которые силой отвергли в 1917 году, чтобы делать то, что вздумается, — по этим законам должны судиться люди и деяния. Их уже нет в живых, этих великих преступников и злодеев, но приговоры им должны быть вынесены по всей форме. И тогда станет ясно, может ли область называться именем Свердлова, а областной город — именем Кирова, могут ли на главной площади России лежать в стеклянном гробу останки Ленина, а рядом выситься бюсты Сталина и Калинина. Тогда слова о заслугах Ленина или Сталина перед Россией, столь любезные сердцу некоторых политиков, будут восприниматься у нас так же, как в Германии воспринимаются сейчас слова о заслугах Гитлера и Геббельса. И так же, как немецких детей водят на экскурсии в Дахау и Заксенхаузен, показывать постыдные дела дедов, так же и у нас следует показывать Бутовский полигон и внутреннюю тюрьму Лубянки. И так же, как в Германии борцы с нацизмом стали национальными героями, а нацистские вожди — антигероями, так же следует сделать и нам. Граф Клаус Шенк фон Штауффенберг и Адольф Гитлер нравственно окрашены для современного немца во вполне определенные цвета, и их образы вполне соответствуют нравственному принципу совести. Тот немец, который назовет Штауффенберга мерзавцем, а Гитлера истинным вождем отечества, встретит не только всеобщее осуждение, но и предстанет пред уголовным судом.
|
