Геннадий С. реформат |
Православие отрицает, что вина за первородный грех лежит на каждом человеке. Очень странно, говорят православные, если преступление совершает один человек, а отвечает за него другой (даже все). От Адама, учит православие, мы получили в наследство не грех (т.е. вину), а следствие греха. Под следствием греха православные понимают греховность человеческой природы. Другими словами, человек рождается с душой праведника, но в испорченной плоти, доставшейся ему по наследству от предков. Греховная плоть становится причиной, по которой каждый человек, уступая требованию плоти, начинает грешить по собственной воле. Именно за собственные грехи человек отвечает перед Богом. Не успевшие согрешить люди (умершие младенцы) суду не подлежат и попадают в рай. Таким образом, плоть играет для человека роль искусителя. Каждый человек оказывается в ситуации Адама и повторяет его падение. Тем не менее, каждое такое падение уникально. Это строго индивидуализированная система взаимоотношений человека с Богом. Несмотря на логичность такого построения, из него следуют вопросы, которые трудно разрешить. 1. Господь заключил с Адамом договор. Адаму были обещаны все блага при одном условии: запрет на вкушение плодов с дерева познания добра и зла. Адам был предупрежден, что следствием нарушения Завета станет смерть. В православной трактовке индивидуального падения отсутствует договор, закон. А вне закона нет и преступления. Следовательно, и наказание за грех может рассматриваться как несправедливое. Более того, душа, помещаемая в испорченную, смертную плоть наказана таким образом уже до своего падения. Кроме того, вне закона, т.е. вне выбора, она обречена на падение. Все это выглядит как чудовищная насмешка над справедливостью. 2. Каким образом в рамках индивидуальных взаимоотношений человека с Богом осуществляется ответственность детей за грехи родителей, о которой прямо и недвусмысленно объявляется в Писании? Да и вообще идея Завета и детского крещения кажется бессмысленной. Ведь дети непричастны родителям. 3. Самое главное и самое трудное. Непричастность к первородному греху делает искупление бессмысленным актом. Если на нас напали чечены, а мы наносим удар по индусам, все решат, что мы сошли с ума. Как не вспомнить Кураева: «Представьте, что мне досадили некоторые люди, я совершенно справедливо рассердился на этих… в общем, грешников. Но затем я решил все-таки их простить. Я решил изменить свое отношение к ним и не гневаться за их безобразия и их недостойные поступки по отношению ко мне, а сказать, что я более не буду поминать им былого. И вот для того, чтобы засвидетельствовать им свое прощение, я беру своего сына, убиваю его, а затем посылаю моим обидчикам телеграмму: вот, я на вас больше не сержусь, потому что убил своего любимого сына. Сумасшедшая картина?» Если один человек этически непричастен другому, а смерть – искупление за грех, то искуплением за грех может быть любая смерть. Например, животного. Или какого-то количества животных для равноценности. Или, в конце концов, смерть невинного младенца. Как не вспомнить средневековых схоластов, рассуждающих, мог быть принесен в жертву Иисус в образе осла? Таким образом опошляется и устраняется идея искупления. На смену ей грядет более возвышенная – обожение. 4. Обожение означает, что душа получает новое тело – Христа – в евхаристическом таинстве. Старое умирает. Человек получает новое «воипостастное» бытие. А как быть с обещанным воскресением в собственном умершем необоженном теле? Зачем оно? 5. Ну и на десерт. Возвращаясь к началу, к младенцам. Если спасение осуществляется через обожение, а обожение через евхаристию, то каким образом спасаются умершие младенцы. Значит, есть спасение и вне Христа? И вне обожения? (см. пункт 2) |
