Венцеслав Крыж православный христианин нет доступа на форум |
Несколько замечаний к богословию Хомякова. Центральный нерв в литературной деятельности Хомякова составляет учение о Церкви. Оно не нашло поддержки среди профессиональных богословов, но ученики и последователи Хомякова восторженно приняли его богословские труды, а Самарин простер свое восхищение столь далеко, что объявил Хомякова учителем Церкви. Действительно, влияние Хомякова на становление русской религиозной мысли весьма велико, и до сих пор еще не нашло должной оценки. К середине 19-го века богословская мысль в России застыла между “Регламентом” скрытого протестанта Феофана Прокоповича, “наемного агента Петровской реформы”, испробовшего вкус всех вероисповеданий, и “Камнем веры” Стефана Яворского, латинские пристрастия которого слишком известны. Усилиями этих людей богословская мысль была втянута в прокрустово ложе католическо-протестантских споров. Именно эти два течения определили развитие богословия, привнеся в православную жизнь понятия, совершенно ей не свойственные. Мысль в России чуть ли не с 15-го века была скована традиционализмом, слепым преклонением перед авторитетами, постоянными оглядками на высшее начальство. На Руси хорошо помнили слова одного из учеников Иосифа Волоцкого, которое приняли за руководство к действию: “всем грехам мати мнение, мнение - второе падение”. Естественно, такое положение вещей, бережно культивируемое на протяжении столетий, не могло привести к положительным результатам. Церковная мысль не имела своего лица, она пребывала в формах, зависящих от западного богословия, и Хомяков стал первым, кто попытался прояснить своеобразный лик Православия. Нужно отметить, что все мышление ранних славянофилов вращалось вокруг понятия Церкви, именно в Православии они видели то начало, которое придало славянскому миру оригинальное лицо, создало своеобразную культуру и отделило восточный мир от западноевропейского. Богословие Хомякова - первая попытка выявить подлинный лик Православия, освободить его от латинопротестантской схоластики, и это притом, что образование высших классов в России было, по существу, европейским, и попытки осмысления происходили на почве чуждых понятийных структур. Богословие Хомякова представляет “явление полнейшей свободы в религиозном сознании”, - говорит Юрий Самарин. Действительно, оно свободно от каких-либо ограничений и не связано ни с одним авторитетом. “Я позволю себе, - пишет Хомяков Аксакову, - не соглашаться во многих случаях с так называемым мнением Церкви”. Эта позиция настораживает своей полной неопределенностью. Где критерий, согласно которому следует отличать подлинные мнения Церкви от “так называемых”? К сожалению, в сочинениях Хомякова нет прямого ответа на эти вопросы, хотя с одной стороны, мы можем сказать совершенно определенно: Хомяков жил в Церкви и строго исполнял все обряды, предписываемые Православием, что вызывало немалое удивление в московских гостиных. С другой, жить в Церкви и мыслить о Церкви - не всегда одно и тоже. Жизнь и мышление вообще редко полностью соответствуют друг другу. Они могут совпадать, взаимно обогащаясь, но могут вступать и в яростные противоречия, особенно опасные в цельных натурах. Вопрос стоит следующим образом: как соотносится богословие Хомякова сознанию Церкви, ее догматам и вероучительным понятиям? Мнения по этому поводу разделились: одни, подобно Самарину и протоиерею Иванцеву-Платонову, считали, что богословские сочинения Хомякова “представляют наиболее полное выражение широкой православной мысли, обогащенной результатами современного научного знания”. (Прав. обозрение. 1869-ый г., №1, стр.114). Другие видели в его учении скрытые влияния протестантизма и немецкой философии, хотя Хомяков всю жизнь полемизировал с протестантами. Самарин писал о том, что к учению Хомякова о Церкви нельзя подходить с рациональными мерками, ибо Хомяков строил свою систему не на доказательствах, а на описании реальности, свидетелем которой он был всю жизнь. “Хомяков предлагал вернуться на забытый путь опытного богословия”, - говорит Самарин, а “это значит: во-первых, иметь несомненное убеждение в том, что Церковь есть не только что-нибудь, не только нечто полезное или даже необходимое, а именно и действительное то самое и все то, за что она себя выдает, то есть явление на земле беспримесной истины и несокрушимой правды. Далее, это значит: всецело и свободно подчинять свою волю тому закону, который правит Церковью. Наконец, это значит: чувствовать себя живою частицей целого, называющего себя Церковью и ставить свое духовное общение с этим целым превыше всего в мире”. Позже мысль Самарина развил Георгий Флоровский, придав ей более мистический оттенок. “Хомяков исходит из внутреннего опыта Церкви, - говорит Флоровский, - Он не столько конструирует и объясняет, сколько именно описывает. В этом его сила. Как очевидец, он описывает реальность Церкви, как она открывается изнутри, через опыт жизни в ней”. (Пути русского богословия. Стр. 274). К этой мысли следует относиться с большой осторожностью. Церковь представляет собой единый организм, состоящий из Церкви видимой и невидимой, земной и небесной. Внутренний опыт постижения Церкви должен представлять мистическое проникновение в сверхреальность, но этот опыт имеет весьма специфические свойства. Если кто-то говорит: существуют золотые горы, а кто не верит, пойди и посмотри, то этот опыт может быть верифицирован и выражен в утвердительном суждении: да, существуют золотые горы. Мистический опыт имеет совсем другой смысл, мистик разрывает все концептуальные связи, погружая сознание в абсолютное, облечение данных опыта в понятия происходит post factum. Свой мистический опыт Хомяков осмысливает в категориях западноевропейского просвещения, соответствие которых мистическому опыту Православия весьма неполно. Что есть Церковь сообразно понятиям, в которых застыл мистический опыт Хомякова? “Церковь не доктрина, не система и не учреждение. Церковь есть живой организм, организм истины и любви или, точнее, истина и любовь как организм”. С точки зрения Хомякова, понятие Церковь существенно неопределимо, ибо Церковь есть ни авторитет, ни государство, ни общество, учрежденное людьми. Церковь существует от Бога. “Каждый из нас от земли, одна Церковь от неба”, (т.2 стр.112). “Церковь Божия - истина на земле”, (ibid. стр.187). В Церкви пребывает Дух Божий, который возвратил ей присутствие Христа, это то место, где мир небесный соединяется с миром земным. Дух Божий, пребывающий в Благодати Таинств, - это есть Небо, сошедшее на землю, пребывающее в обществе верующих, которые составляют тело Церкви. Человек свободно подчиняется Христу и Церкви, и его жизнь становится “нераздельной частью высшей жизни, которой она себя свободно подчинила”, (т.2 стр.120) “Церковь не есть множество лиц в их личной отдельности, но единство Божией благодати, живущей во множестве разумных творений, покоряющихся благодати”. Истина, любовь и свобода - существенные признаки Церкви, и отпадение хотя бы одного из них ведет к разрушению всех внутренних связей и самоисключению из Церкви, ибо “истина дается только взаимной любви”. Одно из условий существования Церкви есть свобода, всякое принуждение пагубно. “В делах веры принужденное единство есть ложь, а принужденное послушание есть смерть... Костер мученика - торжество веры, крестовый поход - ее могила”, (т.5 стр.204). (К сожалению Хомяков не проясняет универсально ли последнее высказывание, или оно относится только к христианской Церкви.) Отчетливо понимая не полное совпадение Небесной Церкви, “Церкви Апостолов” и церкви земной в ее историческом развитии, Хомяков все время настаивал на необходимости их соответствия. На Церкви держится земное устройство общества, чистота его нравственного идеала, залог земного процветания. Общество должно хранить “нравственную чистоту закона, ... в ней также вся сила государства, все начало будущей жизни”, (т.3 стр.18). Всякий утилитаризм, всякая ложь во спасение глубоко оскорбляли религиозное чувство Хомякова, в его учении постоянно проскальзывает мысль о подражании Христу. Человек спасается “силой своей веры и своей любви к Спасителю”, отрекаясь “от своей личности, греховной и злой” и облекаясь “в святость и совершенство своего Спасителя”, (т.2 стр.120). Соединенное любовью и верой, которые коренятся в Церкви Небесной, общество образует единство церкви земной, вне ее не существует ни истины, ни возможности познания Бога”. Одним из главных признаков земной церкви является соборность. Собор - это голос и сознание Церкви, ее учение вверено всему церковному миру и открывается всем во взаимной любви и согласии. Догматами Церкви признаются положения, признанные всеми членами Церкви. Непризнающие или искажающие эти догматы сами себя исторгают из Церкви, ибо разрушают ее Единство. “Тайна единства Христа с Его избранными, единства, осуществленного Его человеческою свободою, открыта в Церкви действительному единству и действительной свободе верных”, (т.2 стр.234). Многие упрекали Хомякова в иманентизме. “Хомяковская теория Церкви, - говорит отец Павел Флоренский, - оставляет впечатление, что постановления всей Церкви истинны потому, что они постановления всей Церкви. Важно, как будто, слово “всей”, как если бы постановления Церкви были не открытием истины, а сочинением ее, - как если бы Истина была имманентна человеческому разуму, хотя бы и соборно взятому, а не трансцендентна ему и из своей трансцендентности открывающаяся ему”. Флоренский полагал, что по Хомякову истина добывается всеобщим голосованием, догматы Церкви есть результат вечевого решения, принявшее его большинство и есть вся Церковь. Вопрос в том, что подразумевает Хомяков под словами “единство”, “всей”, коренятся ли они в трансцендентном, или они имманентны по своей сути. Я думаю, что эту проблему надо решить в последнем смысле, ибо понятия “Всей Церкви” и “Единство Церкви” у Хомякова, очевидно, имеют трансцендентные корни. Церковный идеализм Хомякова проистекает из более широкого воззрения на природу сил, действующих на арене мировой истории. Согласно Хомякову, два противоположных начала действуют в истории: духовное “иранство” и материальное “кушитство”. В иранстве “свобода положена началом, благо нравственное - высокой целью всякого дробного бытия”, (т.5 стр.231). Этот принцип, присущий многим религиям, с наибольшей полнотой и силой был воплощен в религии Израиля. В кушитстве преобладает поклонение вещественности, стремление овладеть и покорить грубую материю, тяга к магии. В Православии воплощен дух иранства; на Западе христианство постепенно попало под власть кушитства и утратило дух любви и свободы. Весь пафос учения Хомякова заключен в безмерной свободе и всепроникающей любви, он постоянно держал в своем сознании идеальный образ Церкви, хотя, конечно, видел исторические пороки православия и русской действительности, постоянно обличая их. В судах полна неправды черной И игом рабства клеймена В этом неприятии пороков реальной жизни не следует вместе с Константином Леонтьевым видеть скрытое влияние либерально-эгалитарных идей. Хомяков утверждал, что рабство, в котором он видел “страшную язву нашего государства и быта”, не соответствует духу христианства и идеалам Православия. Естественно, что деятели, типа Филарета Московского, утверждавшего, что “рабство и жестокие кары не противны духу христианства; ибо физическое страдание не наносит вреда спасению души”, неуютно чувствовали себя среди воззрений Хомякова и принимали их с большой осторожностью. Церковь не могла существовать без опоры на чудо, тайну и авторитет, в то время как Хомяков уповал только на любовь, единство и братское сочувствие. “Неужели, - говорит Флоренский, - оставаясь членом Церкви позволительно отрицать “авторитет, чудо и тайну” или хотя бы что-нибудь из трех”. Здесь обнаруживается удивительное совпадение, вплоть до мельчайших подробностей, между учением Хомякова и “Легендой о Великом Инквизиторе” Достоевского, в которой многие, не справившись с обстоятельствами, увидели разоблачение католичества. Но затем, постепенно обнаружилось, что мысль Достоевского универсальна и вполне приложима и к Православию, которое вовсе не совпадало с мнениями вдохновенного пророка свободы. Из внутреннего опыта жизни в Церкви Хомяков вынес идеалы, не совпадающие с исторической традицией Православия. Терминология Хомякова дает повод для некоторого разномыслия в понимании его учения. Что же касается привкуса протестантизма во взглядах Хомякова на Евхаристию, то здесь Флоренский, несомненно, прав. Таинство Евхаристии - главное средоточие церковной жизни. В этом Таинстве хлеб и вино претворяются и преобразуются в самое истинное Тело Господа Иисуса Христа, и в самую истинную Кровь Его, сохраняя при этом вид и форму хлеба и вина. Догмат о Св. Евхаристии, провозглашенный на Иерусалимском соборе, который приняли представители всех церквей, гласит: “Веруем, что в сем священнодействии (Св. Евхаристии) присутствует Господь наш Иисус Христос не символически, не образно, не преизбытком благодати, как в прочих таинствах, не одним наитием, как это некоторые отцы говорили о крещении, и не чрез проницание хлеба так, чтобы Божество Слова входило в предложенный для Евхаристии хлеб существенно, как последователи Лютера довольно неискусно и неумело изъясняют; но истинно и действительно, так, что по освящению хлеба и вина, хлеб прелагается, пресуществляется, преобразуется в самое истинное тело Господа, которое родилось в Вифлееме от Приснодевы, крестилось в Иордане, пострадало, погребено, воскресло, вознеслось, сидит одесную Бога Отца, имеет явиться на облаках небесных, а вино претворяется, пресуществляется в самую истинную кровь Господа”. Хомяков пытается уклончиво стушевать этот момент, утверждая, что Церковь “не отвергает слова пресуществление, но не приписывает ему того вещественного смысла, который предписан ему учителями падших Церквей”. Он не хочет видеть в Св. Евхаристии факт субстанционального изменения хлеба и вина в Тело и Кровь Христа. “Тот, кто, так сказать, выпаривает таинство, и тот, кто обращает его в чудо чисто вещественное, одинаково бесчестит святую вечерю, приступая к ней с вопросами атомистической химии”. Как справедливо замечает Флоренский: “У Хомякова эмоциональное ударение падает на слово “вера в таинство”, а не на самое таинство, как предмет веры”. Такое “бескровное” отношение к Таинству, несомненно, влияние протестантизма. Согласно учению Церкви, пришествие Иисуса Христа и учреждение Им на Св. Вечере Таинство Св. Евхаристии есть важнейший момент в домостроительстве Божием, предпринятым ради спасения творения Своего от печати тления и смерти, которые вошли в мир грехопадением прародителей. Первая книга Св. Писания, “Бытие”, повествует о том, как первенцы Божии, Адам и Ева, нарушили заповедь Божию, вкусив от древа познания добра и зла. Через этот акт в плоть мира были брошены семена тления и смерти. Грехопадение прародителей изгнало из мира Святой Дух, который наполнял его животворящим ведением. Творение, лишенное Подателя Жизни, медленно, но неотвратимо двинулось к смерти и небытию. И вот тогда Господь решил вернуть в мир Древо Жизни, Святой Дух, стереть с лица мира сего печать грехопадения и смерти. “Пошлешь Дух Твой - созидаются, Ты обновляешь лицо земли”. Господь наш, Иисус Христос, воплотившись в мир от Духа Святаго и Марии Девы, вновь низвел в мир Подателя жизни, разрушив печать грехопадения. “Он нас обновляет и снова творит образами Божьими, - говорит Василий Великий, - баней пакибытия и обновления Духа Святаго усыновляемся мы Богу. Тварь, причащающаяся Духа опять нова, тогда как лишенная Духа она обветшала”. Таким образом, Таинство Св. Евхаристии связано с грехопадением, как болезнь с исцелением. Взгляды Хомякова на существо Евхаристии станут для нас гораздо яснее, если мы познакомимся с его мыслями о грехопадении. “Бог дал первым векам мира, - говорит Хомяков, - предание единобожия и полную свободу разумения и богопочитания, но свобода оказалась бессильной соблюсти это неполное откровение”, (т.2 стр.143). Для Хомякова смысл грехопадения заключается в том, что человечество не смогло удержать свое мировоззрение в чистоте абсолютного монотеизма. Об искажении творения в результате грехопадения Хомякову ничего не известно. Даже избрание Авраама истолковано им вопреки смыслу Св. Писания: утраченное прародителями единобожие сохранил только Израиль в чистоте относительного монотеизма. Хранить это древнее предание, и был призван Авраам, от которого Господь произвел Свой народ. Миссия Израиля заключалась в распространении монотеизма по всему миру. “Народ иудейский один во вселенной сохранил учение о единстве Божием и судьбах мира”, (т.1 стр.148). Нет нужды далее доказывать разность учения Церкви и богословия Хомякова. Христианство не только монотеизм, но, прежде всего религия избавления и искупления. Мир через домостроительство Божие должен вернуться к Своему Творцу. Сын Божий своей крестной смертью и воскресением разрушил печать грехопадения, исторгнув из плоти мира жало смерти и тления. “Избавивший нашу жизнь от тления, - говорит Василий Великий, - дал нам силу обновления, которая, хотя имеет причину неизъяснимую и заключающуюся в Таинстве, однако же, приносит душам нашим великое спасение”. По Хомякову, духовное иранское начало и начало кушитское отделены друг от друга, и, подобно монадам Лейбница, не имеют окон. В действительной жизни Церкви кушитская плоть, взаимодействуя со Святым Духом, исцеляется и обновляется, становится новой тварью. Где же искать источник воззрений Хомякова на эту проблему? Очевидно, не в учении Церкви и Св. Отцов. Разматывая эту проблему, мы попадем в скромную квартиру Петра Чаадаева, с которым Хомяков вел постоянные споры. Согласно Чаадаеву, Господь облек Израиль высшей миссией, - “сохранить на земле идею единого Бога”, чтобы эта идея “еще могла выявиться всесильной”, (7-е письмо). Окончательное решение этого вопроса мы найдем в “Философии мифологии” Шеллинга, с которым Чаадаев состоял в переписке, а Хомяков пристально изучал. По Шеллингу в древние времена в сознании людей господствовал “слепой относительный монотеизм”, который затем перешел в политеизм. Эта трансформация веры привела людской род к гибели в волнах всемирного потопа. Поколения, происшедшие от Ноя, различали монотеизм и политеизм, а Авраам и его народ - истинное единобожие и относительное. Дальнейшие высказывания Шеллинга рассеют все сомнения об источниках учения Хомякова о грехопадении: “Из монотеизма возникла вся религия, следовательно, и христианская... Не христианство создало эту идею, а, наоборот, эта идея привела к христианству”. Процесс искупления сводится к восстановлению единобожия, утраченного прародителями. Как это ни прискорбно, следует признать полное соответствие взглядов Шеллинга и Хомякова на природу грехопадения и искупления. Но не следует забывать, что славянофилы были первыми, кто реально попытался создать самобытное мышление и оригинальную философию. Стихотворные опыты Ломоносова ныне вызывают усмешку, но, тем не менее, он первый заложил фундамент Русской науки, литературы и поэзии. Константин Леонтьев говорил, что славянофильство окажет реальное воздействие на общество лет через сто, может быть, это время уже наступило. |