Логин: Пароль:  
Регистрация »
Поиск:  
Творчество

Свежие статьи

Все статьи [21]

Подписка на новости

Имя:
E-mail:



Журнал распространяется по подписке. На него можно подписаться в любом почтовом отделении, вы найдете его в каталогах « Вся пресса России» и «Росспечать» с одним индексом - 44150. Подписка в Интернете: www.presscafe.ru  Ознакомиться с журналом можно на его сайте www.journaldetskidom.ru


CIROTA.RU

Rambler's Top100

Благотворительная программа «Милосердие - детям»
 Творчество
Все статьи / Творчество / Сиротское творчество
 
Сиротское творчество
 
В этом собрании представлены стихотворения и рассказы, посвященные детям-сиротам
 


Детдомовец

Поэма
Денису
1.
Знаю: печали твои бездонны.
Время – тягучее, как нуга.
Знаю, что ты – навсегда детдомовец,
Брошенный мальчуган.
Знаю: наверное, это больно –
Если коленками на горох…
Знаешь, я тоже – не птица вольная,
В правильном мире мотаю срок.
Знаю: наверное, это плохо –
Быть в оппозиции с малых лет.
Знаешь, но я, вероятно, сдохла бы,
Гадя в общественный туалет.
Знаю: наверное, это скверно –
С шага сбиваться, ломая строй.
Не удостоят меня, наверное,
Званья – «чего-то, блин, там» Герой.
И не расхвалят меня, пожалуй,
За нечитабельные стихи.
Знаешь, не так-то легко разжалобить
Взрослых людей, ведь они – глухи.
Знаешь, не так-то легко поверить
В то, что самой – восемнадцать уж.
Не остановит меня – неверную –
Масса ходячих и жрущих туш.
Знаешь, а я выражаюсь прямо
Как футуристка (прошли на днях).
Знаю: зачислить жюри упрямое
В гении вряд ли рискнет меня.
Не заморозят меня, как видно,
С целью клонировать через век.
Знаю, что нету такой провинности,
Чтоб в наказанье – по кругу бег.
Знаю, что это не каждый знает.
Знаю: кому-то, наоборот,
В кайф всевозможные наказания –
Будто в двужильности состязания! –
Изобретать для детей-сирот.
Знаю, что мне бунтовать несложно:
Нафантазированы враги.
Знаю, что ты не привык как должное
Воспринимать теплоту руки.
Знаю, как мучился ты однажды
(Дважды? А может быть, сотни раз?)
Вовсе не голодом или жаждою –
Страхом остаться в пять лет без глаз.
Знаете, если глаза намылить
В качестве кары за лишний чих
(Вместо стандартного подзатыльника),
Чудится: выжгло щипаньем их.
Знаю, что ты задыхался часто,
Против течения в шторм гребя.
Знаешь, а я… Я была так счастлива
В жизни, которая «до тебя»!
Я – не ведущая, я – ведома
Манией, целью, идеей фикс…
Знаешь, я, может, и не детдомовка –
Принят последний мой час за икс.
Знаешь, я, может, и не такая,
Чтобы увидеть – и вмиг запасть.
В бесперспективных – увы! – исканиях
Я промотать поспешила страсть.
Знаешь, я, может, и не сумею
Детство твое переделать – пусть.
Но уничтожить свои сомнения,
Что не иллюзия – все знамения,
Соединившие нас, - клянусь!

2.
Знаю: наверное, это свинство –
Первой в любви признаваться, вот.
Знаешь, ты будешь одним-единственным,
А не одним из двухсот.
Знаешь, а я научусь кухарить,
Гладить рубашки и драить пол.
Знаешь, а я полюблю сухарики,
Пиво невкусное и футбол.
Знаешь, а я посылала матом
Тех, кто советовал мне: «Забей!»
Знаешь, я буду хорошей матерью,
Но, к сожалению, не тебе.
Знаю, что мамы твоей надгробье
Спрятано где-то густой травой.
Знаешь, а маму мою коробило
Долго от имени твоего.
Знаешь, а я грохотала дверью,
Дабы казаться чуть-чуть взрослей.
Билась, безумствовала в истерике:
«Знаете что?! Он не нюхал клей!
Кошек на дереве он не вешал!
Ваши потоплены корабли!»
Знаешь, родители – опешившие –
Только плечами пожать смогли.
Знаю: ты сделаешь точно так же,
Если прорвешься сквозь дебри строк.
Милый, родной, – ну, прошу, пожалуйста! –
Палец не ввинчивай в свой висок.
Милый, родной, поделись секретом –
Плачешь ли ты до сих пор без слез?
Сны – ненадежные, предрассветные –
Душат тебя… А рассвет белес.
Знаю, что в комнате вас шестнадцать
Дружно сопело на койках в ряд.
Знаешь, а некоторые злорадствуют:
«Лучше б в младенчестве дали яд!»
Знаешь, а я бы таких убила…
Я бы подсыпала им стрихнин
В пищу (вот именно – им самим!).
Это не вы родились дебилами!
Слышишь, не вы! Это все они!
Это они – сыновья и дочки
(С виду воспитанные весьма!) –
Любящие, однако, склочничать
И обходящие детдома
Не за версту, а скорей за милю,
Если уж в милях вести отсчет…
Знаю: убийцею и насильником
Станет твой друг (а хотел – врачом).
Знаю, что это они виноваты –
Индифферентные господа.
Знаешь, реакция неадекватная –
Ты извини, – у меня всегда
На восклицания типа: «Будет
Тратить на выродков наш бюджет!»
Знаю, что многое не забудется
И не уйдет никуда уже.
Знаю, что главное – меткий выстрел
Произвести помешать врагу.
Знаю, что ты непременно выстоишь.
Знаешь, а я тебе помогу.
Знаю, что мне бы слегка подправить,
Сузить немного овал лица…
Знаю, что ты разорвал фотографию
Так называемого отца,
Но, чертыхаясь, липучим скотчем
Склеил, как было, ее потом.
Знаю, что я не смогу – а хочется! –
Сделать родным для тебя свой дом.

3.
Знаешь, а здесь – тошнотворный вечер.
Пью карвалол. В голове бардак.
Знаю: наверное, это лечиться,
Но не совсем, очевидно, так.
Знаешь, а взрослые пригрозили
Вызвонить прямо сюда врача.
Знаешь, а может, сбежим в Бразилию,
Чтобы по-новому жизнь начать?
Чтобы шаманское снять проклятье,
Важные выговорив слова?
Знаю, что примет в свои объятия
Нас – двух отверженных – карнавал.
Знаешь, наверное, это просто –
В трещинках розовых скрыть белки
С помощью маски. Я знаю: взрослые
Скоро отроют мои дневники
И, разбазариваясь медово,
Проконсультируются с врачом…
Только вот мне и тебе, детдомовцу,
Будут диагнозы нипочем.
Знаю, что ты футболистом будешь –
Круче, чем Карлос, быстрей Пеле…
…Я измоталась в сомненьях будничных.
Знаешь, а хватит уже соплей!
Знаешь, а к черту чужие нравы!..
Судорогой мне свело живот.
Знаешь, наверное, это правильно –
Первой в любви признаваться… Вот.

Правда

Правда бывает разной:
Трудной и – реже – легкой,
Чистой и – чаще – грязной,
Грубой, пластичной, ковкой.
Правда бывает средством
Очень крутой наживы.
С давних времен известно –
Правда бывает лживой.
Правда бывает тонкой,
Весом не больше грамма.
Правда… в глазах ребенка,
Ждущего папу с мамой.

Говорили…

Говорили: бывает хуже.
И стыдили за то, что плакал.
Заверяли: таких – ненужных –
Ожидает в финале плаха.
Убеждали: лишь в детских книжках
Все тропинки выводят к дому.
Он же… мал был, наверно, слишком,
Чтоб не верить словам подобным.

Флажок

Флажок был воткнут в крышу дома,
А дом – построен из песка.
И лишь мечтой была ведома
Мальчишки-зодчего рука.
И лишь мечтой была согрета,
И лишь мечтой была жива
Душа того, кто все секреты
Ветрам не выболтал едва.
Ветра – приспешники метели,
Что, видно, чтится госпожой –
Ревущей сворой налетели.
Сорвали с крепости флажок.

****
«Забери меня отсюда» -
Слишком горькие слова.
В них – и боль, и вера в чудо,
Что лишь чудом и жива.
«Забери меня отсюда» -
Крик сквозь зубы, плач сквозь смех...
Если хочешь – что ж, я буду
Лучше всех, послушней всех!
Страхов и сомнений груду
Мы сожжем – дотла, в золу…
…«Забери меня отсюда» -
Грязным пальцем по стеклу.

Извини

Солнце утром начертит спицами
Те слова, что сказать непросто мне…
Ты не так представляла рыцарей?
Ты считала – они все взрослые?
Ты считала – тебе отважного
Предоставят в подарок воина?
Сам отыщет тебя однажды он,
Как в девчоночьих снах устроено.
Он прискачет верхом на лошади –
Улыбаясь, сверкая латами…
А ребенком – забытым, брошенным –
Рисовала его когда-то ты?..
Понимаю – цвета контрастные
Я, наверно, не вправе смешивать…
Только знаешь… Мне тоже сказками
Было много чего обещано.
Жизнь нас вряд ли навеки сплавила…
Ты не так представляла рыцарей?
Извини, если вдруг заставил я
Усомниться в бесспорных истинах.

****
Ты ещё можешь кому-то верить?
Ты ещё видишь – пускай всё реже –
Тот безысходно далёкий берег
В дымке подтаявшей чуть надежды?
Ты ещё знаешь (и знаешь точно!) –
Где-нибудь скоро дадут согреться.
В атласе крестиком или точкой,
Жаль, не отмечено это место.
Ты ещё ищешь по ярким звёздам
Боготворимую тропку к дому?
Ты ещё смехом сбиваешь слёзы,
Если закупорит горло комом?
Ты ещё терпишь, хоть сердце ноет,
Частые слишком удушья спазмы?
Ты ещё слышишь совсем иное
В самых обычных, случайных фразах?
Ты ещё ловишь чужие взгляды?
Жадно считаешь ты их улыбки?
(Те, что бросают тебе в награду,
Ради которой пройдёшь все пытки).
Ты ещё смеешь стучать к ним в двери,
Крепко рукой зажимая рану?
...Ты ещё можешь кому-то верить?
Это действительно очень странно...

****
А когда-то была черта,
За которую – ни на шаг.
А когда-то была мечта –
Променяли на два гроша.
И купили на те гроши
По ружью – и тебе, и мне.
Обезьянничая с больших,
Посвятили себя войне.
А когда-то казался нам
Ненавистным родной приют.
А когда-то я просто знал
Догму: «Братьев не предают».

Ладошки

Сверху – ладошка друга,
Снизу – ладошка друга:
Вместе рукам тепло.
А за пределом круга,
Нашего с вами круга,
Воет по-волчьи зло.
Слева – плечо братишки,
Справа – плечо братишки:
Не разобьёшь стены.
Мало пускай нас слишком,
Много пускай их слишком…
Силы почти равны.
Если придётся туго,
Если закрутит вьюга
В вихре ненастных дней,
Стоит лишь вспомнить друга,
Каждого вспомнить друга –
Вчетверо ты сильней!

Охотники

Вот обычный человек:
Давят кольца на запястья;
Неподъемна тяжесть век,
Невозможна вера в счастье.
Душный дом на полчаса –
Этот маленький фургончик.
Слышишь лай и голоса?
Приближается загонщик.
Вместе с ним – его семья
(Сыновья охоту любят).
Ложе их – не та скамья,
Что для жертв подобных судей.
Кодекс их – не правил свод,
Неизменный век от века.
…Спорят: в грудь или в живот
Продырявить человека?

Если падаешь

Ты же знаешь, что мы напрасно
На чужие идем огни,
Ведь едва ли, мечтам согласно,
Ближе сделаются они.
Нету разницы – выть ли волком,
Биться ль рыбой немой об лед…
Если падаешь слишком долго –
Это все-таки не полет.

****
Когда мне снова будет восемь,
Я постучусь в огромный дом,
Где все, конечно, хором спросят,
Хочу ли я пожить в таком.
Накроют стол, обнимут даже,
И каждый будет очень рад.
А перед сном мне тихо скажут,
Что я для них – не сын, а клад.
Меня уже никто не бросит,
Чтоб поскорей мой взгляд забыть,
Когда мне снова будет восемь,
Я стану тем, кем должен быть.


Степкина мама



Больше всего на свете Степке нравилось околачиваться возле магазинов, путаясь у людей под ногами и, к слову, делая это нарочно. Правда, людям было не до Степки, который, как, должно быть, они решили, просто ждал свою маму, покупавшую что-то к ужину. Степка не возражал, а напротив – радовался шансу всех одурачить, прикинувшись обычным ребенком, вжившись в образ и почти забыв, что нет у него никакой мамы.
Иногда Степка знакомился с другими детьми, которые любопытствовали:
- Как тебя зовут?
- Степа, - признавался он. – А тебя?
Собеседник, как правило, называл свое имя, после чего углублялся в более детальное изучение его биографии:
- Сколько тебе лет?
- Шесть. А тебе?
- Столько же.
Степка, как и всякий малыш, не загруженный опытом взрослых, был поистине гениален в общении, однако заканчивалось все тем, что из магазина возвращалась мама его нового друга, с которым он уже никогда не виделся, брала того за руку и уводила прочь.
А Степка оставался. Оставался и ждал. Ждал и верил, что вот-вот и за ним точно так же придут, ведь иначе и быть не может… Эта своеобразная игра, этот самообман, ставший для Степки заменой счастья, въелся в сознание настолько, что однажды, когда мечта его и впрямь осуществилась, Степка даже не удивился. Прежде он не раз видел свою маму во сне и поэтому знал, что она – именно такая. Как та тетенька, обратившаяся к нему неожиданно ласково:
- Что ты здесь делаешь, мальчик?
- Жду маму, - пояснил Степка, часто заморгав.
- А она в магазине, да?
Глаза у тетеньки были грустными, точно коровьи, а сама она, вероятно, причислялась к той категории граждан, которые мнят себя ответственными за все плохое, что происходит в мире, включая природные катаклизмы.
- Нет, - Степка решил, что не стоит юлить.
- А где же она?
- Кто?
- Твоя мама.
- Не знаю.
- Ты что, потерялся? – догадалась тетенька.
- Не знаю, - заладил Степка. – Наверное.
- Ну, а где ты живешь? Адрес знаешь?
- Да, - Степка шмыгнул набухшим носом. – В детском приюте.
Тетенька почему-то растерялась, выдержала секундную паузу, подразумеваемую его признанием, а затем – спросила как можно естественней, отчего Степке стало чуть-чуть противно:
- Неужели тебя отпускают гулять одного?
- Нет, я сам сбег. Я всегда сбегаю.
- Разве в приюте так плохо? – преувеличенно удивилась тетенька.
- Почему плохо? Нет, там хорошо, мне нравится, - поспешно запротестовал Степка, а подумав, уточнил. – Но не очень.
Ожидая дальнейших действий, он с надеждой глядел на тетеньку, которая, улыбнувшись неловко, переместила все свои сумки, коих насчитывалось штук пять, в правую руку, левую же протянула Степке и тихо сказала:
- Пойдем со мной.
И Степка пошел, а жизнь – изменилась, перестав быть жизнью, но сделавшись сказкой.
Шли молча, поскольку Степка, которому чудилось, будто каждый встречный должен ему завидовать, ведь он гуляет не один, а с собственной мамой, жутко боялся, что его сердце, выстукивающее частый ритм, выпрыгнет наружу, если открыть рот. Впрочем, они еще успеют наговориться! Скоро мама приведет его домой, где, быть может, обитает еще и папа с бабушкой в придачу, а даже если и нет – неважно, поможет стянуть сапожки, переоденет во все домашнее и, усадив рядом с собою на диван, расскажет добрую историю. А завтра они отправятся в цирк или, возможно, в зоопарк. Вместе. И в магазин, за покупками – тоже. Только Степка попросит маму не оставлять его на крыльце, а взять вовнутрь, потому что он и так слишком долго ее ждал…
…Четвертью часа позже они подошли к приюту, и тетенька, предъявляя Степку воспитателям, посоветовала тем лучше смотреть за детьми.


Самое главное



В детдоме готовились к приему высоких гостей – каких-то московских меценатов, одаривших нас новой мебелью. Из актового зала, куда согнали ребят, доносились звуки фонограммы – заезженная песенка про дружбу. Несколько старожилов украшали рекреации, наиболее ответственные девчонки шуровали в столовой, и только малышовую группу заперли в комнате на тихий час.
Воспитатели бегали с круглыми, как бильярдные шары, глазами, директриса ругалась с интернатскими завучами, а я сидел на подоконнике, болтал ногами в истоптанных кроссовках и грыз семечки (Санька Внуков раздобыл вчера один кулек и по доброте душевной отсыпал мне половину). Параллельно обдумывал, что бы такое наврать, лишь бы меня не заставили выворачиваться перед спонсорами на «торжественном мероприятии приветствия». Было скучно, а нужные мысли решительно не лезли в мою голову. Может, слопать что-нибудь эдакое, чтобы рвало полдня?.. Или попросту драпануть?
Тут меня заметила тетя Тоня, наша уборщица. Ну и естественно, подняла вопли на весь детдом…
- Ты чего мусоришь! Ты чего мусоришь, бесстыжий! – замахала она на меня разлохмаченным веником.
- Я не мусорю, - буркнул я и в подтверждение своих слов разжал ладошку, продемонстрировав уборщице горстку черных ошметков.
- Сейчас же выброси! – громогласно велела та. И добавила с пафосом. – Мусорить – значит, не любить свой дом!
Я хмыкнул, потому что насчет «дома» у меня имелись собственные соображения, пожал плечами, сунул семечки вместе с кожурками в карман, начал сползать с подоконника… Но тетя Тоня неожиданно сменила тактику эстетического воспитания. Видимо, подумала, что я, воспользовавшись всеобщей суетней, смоюсь на улицу без предварительного разрешения директрисы, а то и вовсе отправлюсь бродяжничать. Как две девчонки из моего класса – Ленка и Женечка – месяц назад. Кстати, их до сих пор не выловили, и поэтому директриса все время нервная.
- Ты почему не на репетиции? – нахмурилась тетя Тоня и посмотрела на меня как-то по-новому, с прищуром. – Снова набедокурил, Чибис?
«Чибис» - это моя фамилия, только не смейтесь.
- Ну да! Репетирую я… вот, - и я раскрыл вторую ладошку. На ней, точно живой, зашевелился, распрямляясь, бумажный комок – измятая записка, автором которой являлась наша неугомонная вожатая (по официальному определению – «шеф», по-нашему – «воспитка-массовичка») .
Текст запомнился на всю жизнь, до того идиотский: «Выходишь после хора. Декламируешь с выражением (подчеркнуто – Д. Ч.):
Я люблю свой детский дом!
Хорошо живется в нем!
Здесь заботятся о нас!
Здесь ребята – просто класс!
Воспитатели родные,
Мудрые учителя...
Вам сегодня и отныне
Благодарен очень я!!!
Кланяешься (опять подчеркнуто – двумя жирными линиями).
P.S. Самое главное – улыбайся! Улыбайся, Даня!».
Знаете, Санька, когда ознакомился с сим твореньем, сочувственно хлопнул меня по спине, но все же не удержался от ехидного:
- Ни дня без улыбки, а, Чиб? Так вот и живи!..
А тетя Тоня и читать не стала – заворчала со своим противным горловым бульканьем:
- Иди в актовый зал и репетируй как все.
- Анна Юрьевна сказала не мешаться…
- А я сказала – брысь! – шуганула меня уборщица. Она торопилась вылизать детдом до приезда «дорогих и высоких», иначе могли уволить.
Делать, как говорится, было нечего, и я, провожаемый цепким взглядом тети Тони, слез-таки с подоконника и побрел в направлении актового зала. Однако по дороге, затравленно оглянувшись и не заметив поблизости ни одного воспитателя, шмыгнул в мальчиковый туалет.
Задвижка на двери отсутствовала, ее намеренно отвинтили, дабы никто не вздумал забаррикадироваться внутри. Так что я, конечно, понимал – в любой момент мое одиночество могут потревожить. Но терпеть было невыносимо.
Я устроился под раковиной, крепко обнял себя за плечи, будто бы желая сделаться меньше, и разревелся.
Тело сводили судороги, слезы текли по щекам, а в ушах почему-то жужжали слова, бесконечно повторяясь и сливаясь в нечто нечленораздельное: «Самое главное – улыбайся! Самое главное – улыбайся! Самое главное…».


Мороженое



Роберт накрыл моего короля тузом, прихлопнул ладонью и констатировал с зевком:
- Ты продул.
- Вижу, - ощетинился я. Можно было бы взбунтоваться, пофилософствовать насчет того, что, мол, «жульничать нехорошо», но какой смысл? Роберт Черная Перчатка – верховод среди окрестных сорвиголов, так что шутки с ним плохи. И философствования тоже.
- Ну? – он смотрел на меня с нетерпением, испытующе и не мигая.
- Что «ну»? – я прикинулся дурачком. – Мы играли на деньги?
- Мы играли на желание, - строго напомнил Роберт, и у меня захолодело в животе… Потому что слухи ходили всякие, потому что желания у него – четырнадцатилетнего беспризорника Роберта - отличались большим разнообразием.
- Чего ты хочешь? – осознав, что придуриваться бесполезно, я попытался придать своему голосу максимально небрежный оттенок. Получилась у меня не особо, так как Роберт усмехнулся:
- Щас подумаю.
Думал он с минуту, растянувшуюся чуть ли не в вечность. Наконец, выдал:
- Мороженое!
- Чего? – тупо переспросил я.
- Мороженое... Пломбир в вафельном рожке.
У меня отлегло от сердца: пломбир – это замечательное желание! Безобидное и вполне осуществимое, ведь совсем недалеко, от моего интерната через дорогу, как раз торговали такими вкусностями. Кстати, мы всегда объедались мороженым, если удавалось заработать карманную мелочь на пришкольном участке, в противном случае – молча пускали слюнки.
Правда, была одна загвоздка... И она состояла в том, что сегодня в моих карманах болталась единственная тусклая монетка в два рубля. А на нее рожок не купишь, разве что лизнешь…
Так я Роберту и сказал, смущенно шмыгнув носом:
- Подожди, а?.. Ну, хотя бы до выходных… Понимаешь, я на мели.
- А кто не на мели? – глубокомысленно изрек он. – Ты давай, поканючь… Подойди и скажи: «Тетенька, милая, угостите мороженым бедного сиротку…» Губки бантиком, глазки мокрые… Ну, как ты умеешь.
- Я?! Умею?! Ну вот еще!.. Велика охота унижаться! – вознегодовал я и, честное слово, еле вытерпел, чтоб не съездить Роберту в челюсть.
- Да? – он, казалось, слегка удивился, и это вопросительно-насмешливое «да» было таким, что я понурил голову.
Тетя Ира – бессменная мороженщица неопределенного возраста – никогда не ругалась на «интернатскую шпану», как величали нас в городе, но и бесплатными радостями «сироток» не баловала. Могла, конечно, вручить какому-нибудь ободранному пареньку с жалостливым взором вожделенный рожок, однако оговаривала: «Завтра деньги не принесешь – сдам в милицию».
Разумеется, насчет милиции она грозилась просто так, ряди порядка. Мы, пацаны постарше, это понимали и, в то же время, никто из нас и не думал пользоваться добротой тети Иры.
Потому-то я и чувствовал себя отвратно, приближаясь к знакомому лотку – белому, ладному, с языкастой и глазастой снежинкой сбоку. Кроме меня и мороженщицы, рядом не было ни души (Роберт ждал в сторонке, предварительно наказав «постараться не провалить операцию»).
- Привет от старых штиблет, - бодро поздоровалась тетя Ира. Это была ее любимая присказка.
«Здорово, корова», - мысленно ответил я, а вслух выдавил:
- Теть Ир, мне б мороженого… Пломбир в рожке, - я полез в накладной карман своих длиннющих шортов, делая вид, что достаю деньги. А тетя Ира – в ледяные лоточные недра. Извлекла оттуда аппетитный рожок с белоснежной «шапочкой» и протянула мне. Я – свободной рукой – сцапал мороженое, а другую вынул из кармана, разжал, вскользь отметив, как звонко чиркнула моя несчастная монетка по краю лотка…
И – в бега. Тетя Ира, опомнившись, что-то прокричала, как-то меня назвала… То ли гаденышем, то ли поганцем. Я не расслышал. Я летел, прижимая к груди мороженое, понимая, что пачкаю казенную футболку, но не останавливаясь…
Роберт, явно не ожидавший, что события развернутся подобным образом, на секунду оцепенел, но, когда я пробегал мимо него, отмер и бросился за мной. Он тяжело дышал. Как и я.
Дальше помнится очень смутно. Кажется, мы перебежали дорогу, кого-то толкнули… Обогнули интернат, шмыгнули в симпатичные зеленые дворики, следом – за гаражи…
Единственное, что я запомнил с предельной четкостью, - вкус мороженого, которым мы наслаждались, забившись в укромный уголок (Роберт проявил невиданное для людей его круга благородство и поделился со мною своим рожком).
Вафли были хрустящими, а мороженое – странно приторным, но все равно великолепным. И ладошки после него у меня сделались липкие… Я к тому же их облизал – тщательно и смакуя.
А потом меня рвало.



Дарья, г. Ухта (Респ. Коми).

 
11.04.2006, 21:36:50
 

 

Добавить комментарий

 

Имя:
E-mail:
Заголовок:
*Сообщение:
 

 

Разработка и создание сайта - веб-студия Vinchi & Илья
©® Vinchi Group 2005

0.00655 сек.